Терра Нова. За чертой Урсиды - Лидия Григорьевна Мельнечук

черными кляксами вплавились в лед мертвецы. Снег, как назло, не спешил укрывать их. И день за днем я наблюдала, как синеют лица и смерзается комьями побуревшая кровь. А однажды ночью меня разбудили близкий вой и потявкивание. И на следующий день я уже не смогла заставить себя взглянуть на трупы.

Раны от камней затягивались, но по мере того, как отступала эта боль, все сильнее раскалялась другая. Та, для которой нет лекарства, кроме смерти и сна.

А для меня сон не был спасением. Мне снилась шаманка. Может быть, потому, что боль от камней была чем-то созвучна той боли. Может быть, созвучны были мысли. Или ни то ни другое – а просто горячечный полубред, порой накрывавший меня, вызывал к жизни тщетно хоронимые образы…

– Думаеш-шь, это все?..

Голос шаманки впивался в уши – негромкий, он тем не менее резал барабанные перепонки, словно оглушительный рев. Он парализовал. Я пыталась пошевелиться и не могла. Мое тело, привязанное к кресту за руки и за ноги, больше не было моим – оно стало чужой мяклой куклой. И вокруг этой куклы вилась и отплясывала шаманка.

– Думаеш-шь, больше не выдержиш-шь?..

Кривой нож в ее руке снова взметнулся и полоснул куклу. Грязные юбки взвились и опали.

Я безучастно смотрела, как кукла истекает кровью. Десятки неглубоких, но болезненных порезов сочились алым. Я больше не возражала. Шаманка имела надо мной власть, и это было правильно. Не куклам править бал.

– Это еще не все-о…

Я смотрела – словно со стороны. Смотрела, как раз за разом ее нож, будто инструмент искусного резчика, создает причудливые узоры. Слушала протяжный напевный голос и ритмичные удары босых ног.

…Солнце палит вовсю, но мне холодно. Меня бьет озноб. Лицо Улуу все ближе. Разводы черных линий мелькают и плавятся, сливаются, тают. В них есть своя красота, непостижимая ранее, но заметная теперь. Она красива, эта немолодая шаманка. Красива по-своему, дико и страшно, буйственно и безумно. И я тянусь к ней, жаждая рассмотреть это лицо, еще раз, пока не размылись черты. Линии шрамов меняются, и из мутного тумана выступаю… я.

«Чудовище» – от слова «чудо».

Вот только из чудовища невозможно это чудо сотворить… Сколько ни отрезай, сколько ни пытайся отделить кусок за куском – нельзя отрезать уродство, нельзя сделать из него красоту. Только наоборот. Путь в один конец. Чудовище.

Нож взвивается последний раз и летит мне в лицо…

Я вздрагивала и просыпалась. Сердце глухо колотилось где-то в горле, на висках выступала зябкая испарина. Я стирала ее рукой. Меня трясло, ладони были ледяными. В комнате стоял лютый холод, куртка не грела – на потертом материале белел инеистый налет.

Я сжималась в комок. Ладони закрывали рот, царапали шрамы. Улуу…

Я ненавидела себя за то, что она со мной сделала. Ненавидела то, во что она меня превратила. Не ее – себя. Не ее, потому что она тоже поступила правильно. Око за око. Я заслужила это, заслужила много раз: своей бесполезностью, ненужностью, слабостью. Своими пороками, которые проступали сквозь кожу, – а ей оставалось только срезать эту никчемную плоть и обнажить меня настоящую.

Не она сделала выбор. Я. Я не оставила выбора ей – своей неправильностью. И в этом тоже была виновата.

Я поднималась. Обхватывала себя руками, пытаясь унять дрожь и хоть немного согреться.

В одном Улуу была права: я еще многое могу выдержать. Могу и должна. Я не имею права сдаваться – как бы ни было плохо, как бы ни казалось, что сил больше нет. Потому что я нужна ему. Наверное…

Сон больше не приносил облегчения. Я стала бояться засыпать – каждый вечер, когда темнота окончательно проглатывала домик, я сжимала зубы и кулаки, чтобы не кричать. Меня не страшили волки, шальная пуля или новый камнепад. Самое пугающее таилось не в будущем – в прошлом. Там, где уже ничего не изменить. Там, куда недаром запрещают возвращаться в воспоминаниях.

И я терпела, сживаясь с этим страхом, с мучительным стыдом и ненавистью. Лежа во мраке, вгоняла ногти в ладони, чтобы заглушить мысли. Кусала губы, порой прокусывая их до крови – там все равно никто не увидит, – если становилось совсем уж невмочь. Тогда получалось молчать. Тогда физическая боль переключала, наконец, измученный разум на себя.

Порой мне казалось, что есть какой-то объем боли, который всегда должен присутствовать в жизни – просто распределяться по-разному. Как будто душа и тело – это сообщающиеся сосуды, и когда одно болит меньше, второе наполняется мучением до краев. Но ни на каплю больше не становится нигде – словно существует некий предел, максимум, который еще можно вытерпеть. Что за ним – мы никогда не узнаем, так же как и не узнаем, что по ту сторону черты. Ведь когда приходит смерть – нас уже нет.

Я почему-то верила в этот предел. Может быть, просто потому, что это как-то спасало. Помогало держаться, надеяться на свои силы. Ведь каждый раз, когда я тщетно пыталась уснуть, погружаясь вместо сна в бездну явственного кошмара, я думала, что это не сосуд переполняется – это просто предел еще не достигнут. А значит, я еще могу выдержать.

Время лечит любые раны, сказал Тесла. Но самые болезненные шрамы всегда остаются внутри.

Авиабаза, о которой говорил Флекс, оказалась не так уж и близко к городу. Из-за таяния льдов береговая линия изменилась, и теперь пройти напрямик, как раньше, было нельзя. Чтобы добраться до базы, пришлось бы повернуть назад и, обогнув причудливо изрезанный берегом залив, выйти на длинный узкий полуостров, в самом конце которого, как маяк, торчала радиовышка в окружении вспомогательных построек.

Такой вариант для болотников, разумеется, был неприемлем. Они даже не забирали одежду своих мертвецов, не говоря уж о том, чтобы упокоить их, – оставляли на милость шакалов и льда, настолько категоричным было их нежелание поворачивать назад.

– Они ходят по кругу и в конце концов возвращаются на то же место, это их не пугает? – хмыкнул Джи как-то раз.

Логика в его словах была, и я не нашла что возразить. Да и зачем возражать – тоже.

Ведь самое пугающее – в прошлом.

Выродок приносил нам не только еду, но и сигареты – вернее, то, что у болотников ими считалось. Крученые листья, набитые какой-то сушеной травой, на вкус были странными, но не гадкими. Легкая горечь щипала язык, терпкий дым приятно кружил голову.

– Не увлекайся, – советовал мне отродье, прищуриваясь от густых