Фантастика 2026-158 - Максим Арх

двумя рядами квадратных колонн, расположенных слева и справа от прохода. За ними перпендикулярно к окнам плотно стояли двухэтажные солдатские кровати, застеленные зелеными с белыми полосами по краям шерстяными одеялами. Возле каждой кровати тумбочка, перед каждой, в ногах, табурет, – в общем, все как в любой другой казарме. Необычным было то, что на многих кроватях лежали бойцы, кто спал, кто читал, кто просто таращился в потолок, слушая что-то через наушники, и при этом никто даже не пошевелился, когда они вошли. Ни тебе «Рота, смирно!», ни «Центурия, к оружию!»

– Пусть отдыхают, – пояснил ротный. – За неделю в окопах так ухайдокиваешься, что столько же отсыпаться приходится, чтобы к следующему охранению быть более-менее в норме. Но ты не поверишь, некоторые уже на другой день в казарме скучать начинают и рвутся на передовую. За тот же гонорар готовы рисковать дополнительно, прикинь!

Они прошли в самый дальний конец помещения, там Докучеев принял влево и, пройдя за колонны, остановился.

– Вот, – сказал он, обращаясь к Сержу, – твоя епархия.

Здесь, в этом углу казармы, стояли, выстроившись в ряд, шестнадцать двухэтажных кроватей. Сиротой выглядела одиночная койка, предварявшая строй и отделявшая его от предыдущего взвода.

– Занимай эту, – указал на кровать центр. – Место взводного. И, знаешь что? Не буду я сейчас никого дергать понапрасну. Ты осваивайся, знакомься с пацанами самостоятельно, а на вечерней поверке я тебя представлю, сразу всем. Уже осталось меньше часа. Воробей! – позвал он бойца.

Маленький белобрысый гоплит проворно спустился с верхнего яруса ближайшей кровати и предстал перед командиром. Был он ясноглаз и конопат сверх всякой меры.

– Я!

– Молодец! – похвалил центр бойца за расторопность. – Вот, поручаю на твое попечение вашего нового взводного. Помоги товарищу освоиться, ознакомь с распорядком и правилами, покажи, где что, особенно – где и какое оружие, подсоби получить постельное и обмундирование, в общем все как для себя. Понял?

– Так точно!

– Ладно, Серж, обживайся. А я уже потом тебя конкретно и детально по службе проинструктирую.

– Серж! – представился Таганцев, когда Докучеев ушел, и протянул бойцу руку.

– И все? – спросил тот, с заминкой, но ответил на рукопожатие энергично.

– А разве мало?

– Кому как. Твой предшественник, например, не воспринимал другого обращения, только господин майор.

– И что с ним сталось?

– Отбегался господин майор.

– В каком смысле?

– Ну, он все бегал куда-то. Однажды убежал и не вернулся. Фамилия у него, к тому же, была соответствующая, Бегунов.

– Бегунов? Сержа острой ледяной спицей пронзила тоска. Нанизала. Что, еще одно совпадение, подумал он? Ведь не может этого быть! Не может!

– Да... Ты что, знал его?

– Почти нет. Немного. Да и то в прошлой жизни.

– Вишь как! – чистосердечно удивился Воробей. – Ладно, давай пошустрей, дел еще полно, а времени до поверки чуть осталось.

– Успеем, – урезонил его торопливость Серж. – Кстати, почему Воробей? Фамилия?

– Нет, просто так меня все называют. А мне не обидно, бывало и хуже.

Позже, когда трубач сыграл отбой на своем корну, медном роге, Серж долго еще лежал без сна. Закинув руки за голову, он смотрел в окно, где на фоне белесого неба над далекой горой Кашканар раз за разом разрывали клубящуюся тьму зарницы. Особых мыслей не было, кроме, пожалуй, одной, но навязчивой. Ему неотступно казалось, что он уже умер, что все, составлявшее его жизнь, что было ему дорого, что он знал и любил, рассыпалось, и возврата к ней, прежней, уже не будет. Никогда. Слово еще это вертелось в голове: никогда. Мерзкое, если разобраться, слово. А потом его внимание вдруг привлек непонятный шум, раздававшийся в той части казармы, где располагались подсобные помещения. Шум все нарастал, а когда он достиг пика, поверх него, разрезая немоту ночи, наложился крик не крик, стон не стон: «Только не в меня! Не в меня-я-я!» И тогда он услышал, как, откликаясь на непонятную формулу, точно заклинание, дождавшись его, в едином порыве выдохнула и задышала глубоко и спокойно вся казарма. И он тоже – выдохнул и задышал, и почувствовал, что ничего он не умер, и что жизнь продолжается. Мудро, Фаня, оставить дверь открытой, подумал он. Неожиданно он испытал нежность к этой беспринципной рыжеволосой красавице, и, убаюканный нежностью, уснул.

Глава 2. Тень Директора.

Глава 2. Тень Директора.

На этот раз полыхнуло спереди, прямо вот перед... Что это такое там, впереди?

Похоже, кто-то, находившийся в комнате, включил свет. Ему очень хотелось узнать, кто это сделал, но безжалостные, похожие на ломкие стеклянные иглы лучи вонзились в глаза, которые он не мог защитить, плотно закрыв обожженными веками, покрытыми коркой задубевшей кожи. Свет превратился в немилосердного экзекутора и принялся усердствовать в этом сумеречном искусстве, – тогда глаза его, рефлекторно, наполнились влагой. Вновь напомнила о себе боль, однако он не застонал, сдержался, решив, что так будет правильно. Однако это решение и попытка дорого ему стоили, едва не разорвав пополам то, что ощущало боль, то есть, практически ее удвоив. Однако когда боль схлынула, как прорвавшаяся вниз вода, ему стало так легко, что он едва не взлетел вверх, под потолок. Не взлетел. Вместо этого он попытался подвигать глазными яблоками, влево-вправо, и ему это удалось, чуть-чуть. Слезы, собравшиеся в углах глаз чрезмерной волной, намочили веки и, перелившись через них, скатились вниз, прочертив горячие дорожки по щекам. И лишь тогда, омытые этой живой водой, глаза его увидели все, и почти так же ясно, как и раньше, до всех этих беспощадных вспышек.

Он смотрел прямо перед собой и немного под углом, очевидно, голова его была слегка завалена на бок. Точно он сказать не мог, потому что ничего, просто ни черта не чувствовал. Его чуть-чуть подташнивало, и сознание периодически покрывалось рябью помутнения, но все реже и все слабей, так что эти досадные помехи почти не мешали ему смотреть туда, куда смотрелось.

А там, у передней стены комнаты, находился стол, и на столе стояла лампа под выпуклым стеклянным плафоном, бледно-голубым. Свет в комнату и на него изливался именно от лампы на столе, голубой и холодный, но он уже совсем не причинял боли, только омывал лицо и остужал глаза. Ему подумалось, это потому, что он перестал стонать. Хотя боль никуда не делась, он