Тьма у трона - Элиот Лилит

Низкие ветви деревьев хлестали по плечам. Лошадь задыхалась, выжимая все силы. Перекатывающиеся под шкурой бугры мышц дрожали от напряжения. И все, что мог Алексей, – до побелевших костяшек сжимать в руках поводья. И молиться.

«Я должен успеть. Я должен успеть. Я должен…»

Даже если бы он мог вырастить крылья, неоткуда было черпать силы. Тьмы в нем не было, а солнце катилось по небу издевательски медленно. В лицо бил промозглый мартовский ветер. Лошадь хрипела. Мысли мешались.

Воспоминания, сны – все сливалось в пеструю ленту. Гостиная Жеребцовой, перепуганные офицеры, лорд Уитворт в библиотеке… Английское шампанское, английские деньги, звенящий мешок, фигуры в плащах, женщина с крупными передними зубами, ночь, погоня, кошачья грация беглеца… Смеющаяся Ольга Жеребцова, дыры от пуль в портрете Генриха Наваррского, непрозвучавший выстрел, когда император ехал из Михайловского замка, «нет в этом больше смысла, нет», «бедный мальчик, он так хорошо стрелял»… Неужели все было связано? Неужели все было мозаикой, чтобы собрать которую, нужно было вставить в середину одну-единственную недостающую деталь – Палена? Он был дружен с Зубовыми, он наводнил город отставниками, он не отходил от Рибаса, когда тот умирал от внезапной лихорадки, отказавшись снова в чем-то участвовать, он обыскивал дом Кутайсова, когда пропала Шевалье. Может, нашел? Может, тогда и сговорился с Кутайсовым, обменял свое молчание на письмо, которое так удобно прорезало еще одну трещину между императором и его семьей? Письма, письма – вскрытое им по собственному почину письмо Алексея к Нелидовой, ее недошедшие послания, тот разговор в бреду… И еще его люди, которые были рядом с арсеналом, но не починили разбитый фонарь, будто нарочно стремились облегчить работу виновнику такой удобной кражи…

Алексей не знал, где правда, а где бред. В висках колотилась кровь. Лошадь отчаянно громила копытами наледь. Сердце рвалось из груди.

Быстрее, быстрее, быстрее!

Паук в центре сплетенной паутины. Паук на игральной карте. «О многом начинаешь думать по-другому, когда живешь под девизом «memento mori»…»

Он затряс головой. Подстегнул лошадь. Ну скорее же!

Когда солнце стояло уже высоко, показался, наконец, постоялый двор, торчащий среди пятен снега и промерзлой земли.

– Ну давай! – прошипел Алексей, понукая дрожащую от изнеможения лошадь. – Давай!

Последний рывок. Лошадь выдержала.

На грохот копыт из дверей высунулся хозяин.

– Чем могу…

– Свежую лошадь! – рявкнул Алексей. – Быстро!

Вывели новую лошадь. Он швырнул хозяину деньги, вскочил в седло, дыша так же тяжело, как оставленное позади животное.

Новый рывок.

Быстрее, быстрее, быстрее!

В любую минуту могло стать слишком поздно. В любую минуту он мог очнуться от лихорадочного бреда и оказаться в нескончаемом кошмаре. Весеннее небо переливалось от золотистого к розовому, но он не различал цвета. По бокам дороги деревья назидательно грозили ему костлявыми пальцами: «Вот поэтому ты ни на что не годен. Вот поэтому ты проклят. Тебе следовало сидеть в своем захолустье и не высовывать нос. Куда ты полез, глупый мальчишка? Почему решил, что тебе найдется место у трона? Почему решил, что хоть кого-то сможешь спасти?»

Алексей стиснул зубы, отгоняя предательские мысли. Он больше не ребенок. Не испуганный, злой на весь мир мальчишка с искусанными губами и сбитыми костяшками. Он Темный, да, но он служит свету, потому что свет его принял. Он служил, он будет служить, он обязательно успеет, надо только поднажать! Лошадиные копыта колотились о землю, сердце – о ребра. В горле першило от летевшей в лицо пыли. На западе догорал закат.

Они появились из темноты, вынырнули, как рыбки к поверхности пруда. Брызги чернил. Капли густой смолы. Сначала маленькие, потом все больше, больше… Бесы увивались за ним, как стайка фрейлин за императрицей. Его гнев и бессилие были для них что мед для пчел. И сегодня он ждал их, как самый ревностный пасечник.

«Иди к нам. Ты наш. Ты наш», – зазвучал затертый до дыр призыв.

«Сюда! Сюда! Сюда! – приказал он. – Ко мне! Я жду вас!»

Они хлынули в него черным потоком. Большие и маленькие, круглые и когтистые, суетливые и вальяжные. Лошадь неслась вперед, и с обочин дороги срывались все новые черные стрелы. Входили в него, не причиняя вреда, – снедающий его беспокойный жар мало чем отличался от знакомого чувства тьмы в венах.

Жалобное ржание. Лошадь что-то чувствовала, но ничего не могла поделать, еще бессильнее, чем он сам.

Быстрее, быстрее, быстрее!

Облако скрыло луну, погрузив дорогу во мрак еще гуще прежнего. Покрывший шкуру лошади белый налет он скорее ощущал, чем видел. Когда в тебе так много тьмы, ты чувствуешь приближение смерти.

Алексей сжал зубы и снова подстегнул лошадь, заставляя мчаться еще быстрее, хрипеть еще надсаднее. Хороших лошадей не загоняют, но что такое жизнь пары лошадей, когда на другой чаше весов – император? Что такое – его собственная?

Быстрее, быстрее, быстрее!

Тучи разошлись. Следующее торчащее здание. Снова: постоялый двор, брошенная лошадь, яростный стук в дверь.

Скорее, скорее, скорее!

В лужице талого снега у порога он увидел свое отражение: смертельно бледный человек со страшным лицом. Черный плащ, черные волосы, вспухшие черные вены, черные, как ночь, глаза. Дыхание со свистом рвалось из груди. В боку кололо. Тело горело.

Третья лошадь. Чуть-чуть, совсем чуть-чуть, уже недалеко! Он должен успеть. Пожалуйста. Ну пожалуйста…

Бесы на дороге теперь не тянулись к нему, а разлетались из-под лошадиных копыт, как брызги из лужи. Он был до того полон тьмы, что, наверное, казался им грозным сородичем, разломной тварью, которая сожрет их и не поморщится.

Мало. Нужно больше. Если он хочет бросить вызов судьбе, отвести занесенный клинок, встать на пути ревущего шторма – нужно больше.

Он зарычал, и бесы рванулись к нему, истошно шипя, будто притянутые магнитом. В груди полыхало пламя, в легких бурлила ночь. И он мог – он должен – он успеет.

Скорее, скорее, скорее!

Не позволять страху взять верх. Не думать о страшных картинах, рисуемых воспаленным разумом. Не задыхаться при мысли, что злые и несправедливые упреки могут стать последними словами, которые он услышит от своего императора.

Алексей вспомнил, как увидел его впервые: сотканного из света, осколок Бога в человеческом обличье. Вспомнил вечер в церкви – запах воска и мягкое «но ты вовсе его не лишился».

Всю надежду. Всю веру. Весь свет.

Скорее, скорее, скорее!

Он должен успеть.

Прохладная ладонь на лбу.

Он должен успеть.

Сияющий луч в руке.

Он должен успеть.

«Все эти