Расследования Марка де Сегюра - Лариса Куницына

в своём ветхом доме всем желающим. Кстати, этот дом расположен на улице Старых ворот в двух шагах от трактира «Старая слива». Как вам известно, там много таких домов, где можно снять комнатёнку на любой срок, не называя своего имени. Вот эта женщина и принесла ему кубок, который вы держите в руках. Он сразу заподозрил неладное, поскольку она запросила за него всего-то пять марок серебром, в то время как стоит он даже на вес, не меньше сотни. А учитывая великолепную работу и редкий оттенок красной яшмы, то потянет и на полтысячи. На вопрос, где она его взяла, мамаша Жаккар сказала, что постоялец дал ей его в уплату за комнату. Симон отдал ей пять марок и в тот же вечер явился ко мне. Сверившись с описью, я убедился, что этот тот самый кубок.

— Да, это он, — подтвердил Марк. — Орнамент выполнен в стиле, распространённом во времена короля Анри: стилизованные лозы и лилии.

— Увы, подобные тонкости находятся вне моих познаний, — сокрушённо сообщил маленький сыщик. — Однако я сразу оценил его достоинства и изысканную красоту. После мы отправились в дом мамаши Жаккар, и она призналась, что сама взяла этот кубок из дорожного сундука в комнате своего постояльца, так как узнала, что он умер и не заплатит ей за следующий месяц. Она не осмелилась взять деньги, но кубок показался ей не столь ценным, и она решила заложить его для получения платы за жильё. Вполне возможно, что она говорила правду и понятия не имела о подлинной ценности этого предмета, поскольку за свою жизнь видела не так уж много серебряных монет, а то, что из серебра делают посуду, и вовсе считала сказками. Тот сундук сейчас в нашей карете, так что будьте любезны, велите и его доставить к вам. А опись содержимого, которую я составил собственноручно и сверил с описью барона Аллара, вот она! — он снова торопливо полез в свою суму и вытащил несколько листов. — Всё совпало! Правда, денег оказалось всего лишь пять тысяч марок серебром.

— Что она сказала о постояльце? — спросил Марк. — Впрочем, пойдёмте, поговорим с ней! — и, развернувшись, направился к лестнице.

Увидев появившегося в нижнем зале Тома, он велел ему забрать из кареты полиции магистрата, стоящей во дворе, дорожный сундук и отнести его в хранилище.

Мамаша Жаккар оказалась не такой старой, как показалось Марку на первый взгляд. Ей было, наверно, чуть более тридцати, и на смуглом чумазом лице только-только появились первые морщинки возле глаз, но круглые щёки были гладкими, как яблоко. Вид у неё, однако, был потрёпанный, да и красноватый нос намекал на то, что она не прочь приложиться к бутылке.

Она сидела на стуле для допрашиваемых, испуганно прижавшись к спинке, но потом вдруг начинала беспокойно вертеться, оглядываясь назад, где в густом сумраке угадывались страшные устройства для пыток. Стоило Марку войти, как она жалобно запричитала, из её голубых, выцветших глаз покатились слёзы. Остановив её жестом, он сел за стол, указал Брешо на кресло, всё ещё стоявшее в углу камеры, и кивнул клерку, уже разложившему на столике свои перья и бумагу.

— Как тебя зовут? — спросил Марк, взглянув на заплаканную женщину.

— Жаккар, — поспешно ответила она, — Гризетта Жаккар, вдова. Мой муж помер три года назад, вот я от бедности своей и сдаю комнаты в доме. А комнат тех всего три, да чулан. Едва свожу концы с концами! Но я — честная женщина, ваша милость! Я чужого не возьму. А кубок тот я просто хотела в уплату за комнату заложить, пока наследники не объявятся. А коль не объявились бы, то я всё остальное передала бы старосте квартала…

— Погоди, — остановил её Марк. — Расскажи мне о постояльце, который принёс в твой дом тот сундук.

— Да вот, странное дело, добрый господин! У меня сроду таких постояльцев не было? Ну, какой заезжий человек или наш бродяга где-то деньжат раздобудет, чтоб в тепле пожить. Я ведь немного беру — два медяка за ночь и если приготовить просят — ещё медяк. Потому у меня всё больше простые люди проживают. А тут явился ко мне молодой господин, красивый, в богатом наряде. Прям аж сердце заколотилось, как хорош! Сказал, что хочет снять комнату на месяц. Я возьми да и скажи — пять марок серебром, сударь! А у самой душа в пятки ушла! Думаю, скажет: обнаглела ты, баба, за свою лачугу таких денег просить! А он просто достал кошель и кинул мне на стол пять блестящих!

— Как он выглядел? — спросил Марк.

— Высокий, как вы, волосы курчавые, светлые. Глаза тоже. Цвет в потёмках не разглядела, а днём он не являлся. Одет в чёрный наряд, такой красивый, с белым воротником.

Марк достал из папки портрет де Лорана и, поднявшись, подошёл к ней.

— Этот?

— Ой! — взвизгнула она, посмотрев на картон. — Как живой! Разве ж можно так нарисовать-то? Это ж ведьмовство какое-то!

— Он или нет? — спросил Марк.

— Он! Как живой!

— Ладно, рассказывай дальше.

— Да что рассказывать… — продолжала она. — Комнату снял, но не являлся. Я её для него держала, уплачено же! И, наконец, он объявился как-то вечером. Уж стемнело. Поднялся к себе, а потом выходит… У меня аж в глазах зарябило! Плащ на нём красивый, бархатный, цветом, как фиалки, весь сплошь серебром вышит, как огонь горит.

— То есть он у тебя переоделся в яркий плащ?

— Ну да, в комнате своей, и сразу ушёл. Я думала, что он больше не явится, спать легла. А ночью слышу, стук в дверь. Открыла, а там он с сундуком, без плаща. Сундук, видно, тяжёлый. Затащил он его наверх, и говорит: «Никого в мою комнату не пускай. Хоть одна вещичка пропадёт — горло перережу!»

— Так и сказал?

— Ну, может, и не так, но похоже. Я перепугалась, говорю: «Что вы, ваша милость! Неужто я не понимаю! Коли вы, благодетель мой, так щедры, так я уж ради вас сундучок ваш посторожу!» Он мне так пальцем погрозил и ушёл.

— Он был уже без плаща?

— Да, только мне показалось, что его карета на улице ждала. Я в окошко глянула.

— Ладно, что дальше?

— А дальше тихо. Снова нет его, не приходит. А сундучок стоит