Мельница 4 - Михаил Васильевич Шелест

вторые наушники, предназначенные для Ирины. Она периодически наведывалась и прослушивала, что я играю. Закончив запись, я выключил деки. Высоцкий снял наушники и выпятив нижнюю губу, посмотрел на меня.

— Ты кто такой, Мишка? Откуда в тебе это всё? Спорт, музыка, писательство? И всё это одновременно!

— Да, нахрен мне не нужна эта музыка! — взъерепенился я. — Ирина всё. Ведьма рыжая! Закрутила-закрутила. Хочешь-не хочешь, а делаешь! Вот, честно, не хочу я музыкой заниматься! А занимаюсь! Не могу отказать!

Хе-хе, — засмеялся Высоцкий. — Есть у неё такое свойство. Кого хочешь заставит сделать по своему. И незаметно так. Исподволь… Гипноз у неё, наверное. Она же в особой школе училась.

Высоцкий приблизил палец к губам.

— Только т-с-с…

— Да пофиг в какой она школе училась! — отмахнулся я. — Это я на себя — дурака злюсь, что не могу ей отказать. А я же не гитарист. В музучилище не учился. У меня пальцы и руки под другое «заточены». Хватать и бить. А ими шевелить приходится. Я с пятого класса мёртвый захват тренировал, а сейчас ковыряю пальцами, как…

Я прервался, неожиданно кое что для себя поняв.

— Ты, знаешь, Владимир Семёнович, а ведь печатание на машинке тренирует пальцы.

— И я заметил. Я ведь на фортепиано начинал учиться играть. Отец, когда мы с ним после войны жили какое-то время в Германии, откуда-то притащил рояль и пригласил немца-учителя. Потом я играл на аккордеоне. Или раньше играл на аккордеоне, а потом на рояле? Пианино у нас там было, но оно было прострелено пулями и не строило. Купили другое. Но я не любил по нотам играть. Все учителя говорили, что у меня слух идеальный. И отец играл на фоно, больше подбирая по памяти и я.

— А вот у меня музыкальная память никудышная, — вздохнул я, и вдруг подумал: — Была никудышная.

— Хм. А ведь надо попробовать подвигать пальцами на слух, — подумал я и даже скривился от понимания того, что дело-то не в памяти, а в кривых руках. Нажимать-то я знаю куда. Не успеваю только.

Отложив гитару спросил:

— Ну как сценарий?

Высоцкий развёл руки.

— Нет слов. Ирине ещё не давал читать?

— Ты первый читатель.

Высоцкий покивал.

— Спасибо. Думаю, и ей понравится. В меру патриотично, в меру серьёзно, в меру даже весело. Но я ведь и половины не прочитал. Дашь с собой?

— Конечно. Второй экземпляр твой. Это только первая серия из четырёх.

— Из четырёх⁈ Здорово!

Высоцкий расплылся в блаженной улыбке.

— Ирина уже начала обработку Романова. Сказала мне вчера.

— Кто такой Романов?

— Ну, как? Это же председатель Госкино. Бывший редактор газеты «Горьковская правда».

— Из редакторов в председатели Госкино? — удивился я.

— Чему ты удивляешься? У нас так везде.

— Ну, и как он как председатель?

Высоцкий скривился.

— Никак. Своего мнения не имеет. Что скажут, то и делает. Функционер. Но, может быть, в нашем случае это и к лучшему.

— Может быть, — произнёс я, «вытягивая» из междуречья «воспоминания» о Госкино. Читал ведь и про него. Интересовался Советским периодом нашей Родины. Анализировал. Мысли облекал в текст. Художественный. Да, книжки исторические писал на исходе лет. О том, кто как выжил, кто как спасся…

— Надо сказать Ирине, чтобы она уже сейчас насела на этого Романова. Заменят его на Ермаша. А вот этот своё мнение любил. Партийный функционер с продюсерской хваткой. Пока обитает в должности председателя Государственного комитета Совета министров СССР по кинематографии. Работал по тому же направлению в ЦК. Специалист, короче. При Ермаше каждый год укладывались на полку или ограничивались в тираже, становясь, практически, недоступными для зрителей, десятки картин, на его взгляд не соответствовавших «сегодняшнему моменту». Но «Пиратов Двадцатого века» он «пропустил». Да-а-а… Ладно. Там видно будет.

Кстати, мои «Пираты» тоже получили «зелёный свет» и находились в стадии включения в план. Так, что Ирина Юрьевна уже показала себя, как хороший, хм, таран. Хе-хе… А как иначе думать, если приходит дочь «самого» председателя КГБ? Значит — наверху есть мнение!

Владимир, радостно пожав мне руку, и отмахнувшись на мое: «Больше ста не гони», ушёл, а я, подумав, «чему быть, того не миновать», не стал за ним следить. Нечем мне больше заняться, что ли? А чем заняться? Снова сесть за печатание сценария? Так его я для Высоцкого делаю, а значит надо следить за ним, чтобы не убился, нафиг. Мне-то ни этот сценарий, ни фильм и на дух не нужны! Нужен ли мне Высоцкий? Зачем я за него «вписался»? Зачем соревнуюсь со смертью? А она ведь не отстала от него. Вон, бежит впереди его Мерседеса. Убегает? Хе-хе…

Звонок телефона.

— Хм! Вторая линия, млин, — подумал я и сказал в трубку, — Здравствуйте Ирина Юрьевна. Приезжайте. Закончил первую серию. Можно читать.

* * *

Начинал пробежку я, обычно, в шесть часов. Полчаса на шесть километров неспешного бега с разминочными «боксёрскими» движениями рук и локтей в конце дистанции.Потом я полчаса разминался в парке, тридцать минут отрабатывал технику ударов и блоков. Тридцать минут тратил на ката и связки. В восемь часов утра заканчивал тренировку, переходил к водным процедурам, завтракал в ресторане и садился за работу над сценарием. Его надо было, кстати, адаптировать к Высоцкому, совсем молодому Харатьяну, который только в семьдесят восьмом поступит в «Щепку», совсем не артисту мне, и кого-нибудь, такого же молодого, как и мы с Харатьяном.

В конце третьей недели моих парковых тренировок, ко мне подошли трое ребят. До этого они долго стояли, смотрели и, чтобы не мёрзнуть, тоже что-то, похожее на каратэ, «исполняли», а когда я перешёл к ката и связкам, подошли ближе.

— Да-а-а, — подумал я. — Шила в мешке не утаишь. И если гора не идёт к Магомеду, то Магомед идёт к горе.

— Здравствуйте, — поздоровались они вразнобой.

Им было лет по двадцать.

— Здравствуйте, — ответил я, не прекращая выполнение связок.

— Это у вас каратэ? — спросил тот, что был в центре.

— Центровой, — подумал я и ответил, не меняя темпа: — А на что похоже?

— На каратэ, — сказал центровой.

— Ну, значит, не зря тренируюсь, — сказал я, выдохнув слова вместе с движениями. — Получилось не очень, и я развернулся к ребятам.

— У меня ещё двадцать