Да будет Княжество - Владимир Пайлодзе

— Княгиня, нас одели по-разному. Каждому — своё, по чину. Мне — одно платье, варягам — воинское, строгое, древлянину — попроще. Но на каждом всё сидит так, словно мы в этой одежде родились.

Сцена 3: Повозки без коней.

— А после омовения... — Снегирь снова набожно сглотнул, — после нас усадили в повозки.

— В повозки? — Ольга недоверчиво прищурилась, вспоминая рассказы Свенельда. — И сколько коней было запряжено в ваше посольство? Какая масть?

— В том-то и ужас, княгиня... Ни единого коня. Без коней они.

В палате мгновенно повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было только, как трещат фитили свечей. Ольга медленно, контролируя каждое движение пальцев, осенила себя крестным знамением:

— Как это — без коней? — тихо, почти шепотом переспросила она. — На чем же держится ход? Кто тянет деревянные оглобли?

— Нет там оглобель, княгиня, и колеса совсем другие — черные, мягкие, будто из кожи дубленой. Эти телеги сами едут. Внутри у них что-то гудит, урчит утробно, как рой лесных пчел, но тихо-тихо. И они идут по камню плавно, словно ладья по тихой воде, ни единой кочки не чувствуешь. И быстро... быстрее любого степного жеребца летят.

Тиун замолчал, заново переживая тот безумный полет сквозь полесский лес.

— Нас везли по их дорогам прямо в центр города. И по пути те люди, что сидели с нами, сказали... — он вдруг осекся, испуганно глядя на Ольгу.

— Что они сказали? Не тяни, Снегирь!

— Сказали, что в их городе все люди — вольные. Что нет у них ни рабов, ни холопов, ни закупных. Что перед законом их Князя все равны — и последний смерд, и знатный боярин.

Ольга почувствовала, как в её груди, где испокон веков жила гордость правительницы, закипает жаркая, темная ярость. «Все равны? Смерд равен князю?» Это подмывало основы всего её мира. Но вместе с гневом в душу заползало жгучее, неодолимое любопытство.

— И что еще велели передать?

— Сказали, что если кто из гостей или местных позволит себе лишнее... если нарушит закон Златого Города... судить его будут строго по Правде Князя. И никакая вира, никакой золотой откуп вину не загладит. Не принимает Князь Владимир откупа. Никогда.

В палате снова воцарилось молчание.

— Откупа не принимает? — ледяным тоном переспросила Ольга. — Даже если за провину серебром или мехами платить станут?

— Нет, матушка-княгиня. Сказали — у Князя Владимира своя Правда, железная. И по ней судят всех одинаково: и древлянина, и варяжского гостя. И откупа золотом у них не взять. Никогда.

Ольга медленно опустила голову, глядя на свои колени. Это шло вразрез со всеми законами Руси, со всеми вековыми устоями. Это казалось невозможным, диким. Но она смотрела на бледного Снегиря и понимала: тиун не врал. Он был слишком напуган для лжи.

Сцена 4: Чудеса в комнатах.

— Нас поселили в покоях, — продолжил свой рассказ Снегирь, немного успокоившись от того, что княгиня не велит его казнить. — В огромном каменном доме, высоком, как гора. Каждому отвели по отдельной комнате. И в каждой из них...

Он снова запнулся, словно подбирая слова, чтобы описать немыслимое.

— Ну? Что в комнатах? Говори!

— Там есть то, что они называют «удобствами», княгиня. Вода течет прямо из стен, чистая, прозрачная. Хочешь горячую водицу, чтоб согреться, — открываешь один блестящий кран. Хочешь холодную, чтоб напиться, — крутишь другой. И льется она, сколько душе угодно, без колодцев и ведер.

Тиун перевел дыхание и судорожно указал рукой на стену:

— И еще... на стенах у них прикреплены маленькие костяные штучки, размером с мышь. Если пальцем на такую штуку нажать — в то же мгновение под потолком загорается свет. Яркий, белый, как в полдень на площади.

Ольга почувствовала, как её ладони под складками синего платья мгновенно стали влажными. Она снова перекрестилась, глядя на чадящую свечу перед собой:

— Свет? Без огня? От чего же он загорается?

— Не ведаю, княгиня. Просто вспыхивает внутри стеклянного пузыря. И если нажать на костяшку еще раз — гаснет, и снова тьма. Половина нашей дружины... — Снегирь виновато опустил глаза, — половина парней Свенельда до самой полуночи с этими штуками баловалась. Включали и выключали, включали и выключали, как малые дети. Никак не могли поверить, что такое чудо человеческим рукам подвластно.

Он робко поднял взгляд на притихшую правительницу Киева:

— А еще... там в углу стоят странные чаши из белого, гладкого как яйцо камня. На них садиться нужно. И если сделать туда свое естественное дело, а после нажать на рычажок — сверху с шумом падает вода и всё уносит внутрь стены. И запаха дурного в покоях нет, совсем нет, княгиня! Чистота идеальная.

Ольга медленно закрыла глаза, силясь представить эту картину.

— И вы... все вы пользовались этими бесовскими чашами?

— Да, княгиня. Все до единого. И долго от них отойти не могли. Игрались с кранами, со смывом... Это же истинное чудо, матушка.

Сцена 5: Ресторан.

— А как проголодались мы, нас повели в особое место, — продолжал Снегирь, и в его голосе появились нотки благоговения. — В «ресторан». Так они его кличут на свой лад.

— Что это за место? Очередная пиршественная гридница?

— Нет, княгиня, совсем не похожа на наши шумные пиры. Там столы накрыты скатертями — тонкими, мягкими и белыми, как первый зимний снег. На них ни единого пятнышка. А посуда...

Тиун замолчал, и на его лице отразился почти религиозный восторг.

— Какая посуда, Снегирь? Не томи. Из золота?

— Лучше, княгиня! Тарелки там белые-белые, гладкие, ровные, как речной лед по весне. И ножи столовые — блестящие, острые, как бритва. И вилки диковинные с четырьмя зубцами... я таких отродясь у греческих купцов не видывал.

Он увлеченно подался вперед:

— А стаканы у них, княгиня... Прозрачные стаканы! Будто кусок чистейшей замерзшей воды извлекли, сделали из него чашу, но она не тает в тепле, а остается твердой. Сквозь стенки всё видно насквозь. И когда слуги наливают туда темный мед или заморское вино... это выглядит... как чистая магия, матушка. Каждая