На краю звездопада - Наталья Сергеевна Чернышева

Держат за несмышленого ребёнка!

Элмер Дженкинс – ещё простительно, он такой со всеми практически, даже с мамой умудряется. Но Сае… Вот уж от кого не ожидала.

Обидно!

Я со злости решила заявиться к заговорщикам прямо сейчас, но внезапно увидела картину возле стены. Сразу вспомнила: я тогда принесла её, чтобы показать Сае, и не показала, к слову не пришлось. Поставила к стеночке и забыла. А теперь вспомнила. Не просто вспомнила, а увидела.

Меня снова запеленало давно забытым страхом, по рукам и ногам, я даже дышать могла через раз.

Когда-то, давно, когда я только-только взяла в руки даже не кисть, а обычный мелок, каким рисуют на садовых дорожках и тротуарах дети… да я ведь и сама была ребёнком тогда. Уже не вспомню, сколько мне было лет, шесть или пять, может, даже меньше. Самым жутким моим кошмаром стали рисунки, которые менялись.

Я вела линию, и она изгибалась волнами, не успев нарисоваться до конца. Я ставила точку, и она превращалась в объёмный шар, и уходила глубоко под землю. Никто из взрослых не видел и не мог понять, почему я кричу от ужаса. Первым, кто меня смог понять, оказался как раз доктор Дженкинс, дядя Эл, и я до сих пор помню его руки, гладившие меня по голове – как раз после очередной такой вот переменчивой картины.

Он же и объяснил мне суть происходящего. И тогда, самыми простыми словами, какие мог понять маленький ребёнок. И позже, когда я стала старше и умнее. Всё дело в моей паранорме, ни в чём больше. В момент создания рисунка я утрачиваю контроль. Значит, что? Учимся держать в узде непокорную силу.

Вот уж я училась.

Но иногда справиться не удавалось. Правда, в последнее время неконтролируемых всплесков практически не было. И я успокоилась. Забыла. Выкинула из головы. Но кто сказал, что детство не сможет однажды вернуться снова? Порвать все барьеры. Выплеснуться неудержимой лавой дикой мощи…

Картина менялась под моим взглядом, необратимо и страшно. Её нельзя было трогать руками вообще, она уже, собственно, не была картиной полном смысле этого слово, и я даже не назвала бы её материальным объектом. Чёрная дыра, проступившая из-за горизонта событий, портал в Вечность.

Синяя птица металась над хищными волнами, и её накрывало бездонной глубиной, сквозь которую недобро просвечивало багровое солнце. Птица тонула.

Сае тонул.

Я не могла этого допустить!

А где-то там, словно в другой реальности, за толстой стеклянной стеной, доктор Элмер Дженкинс беседовал с апарие Саернтиком, единственым апарие на всю аркадийскую планетарную локаль и как бы не на весь человеческий сектор Земной Федерации…

– Прошу прощения. Я не знаю, кто вы, и как к вам следует обращаться.

– Доктор Элмер Юджин Дженкинс, первый ранг, федеральный советник первой категории при Законодательном Собрании Аркадийской планетарной локали.

– Не многовато ли для одного странника?

– В самый раз.

Я почти видела лицо Сае. Его усмешку, и острый пронзительный взгляд. Он же болен, он очень болен, варигрипп – коварная болезнь. Большинство из нас подхватывают его в детстве, в лёгкой форме, и то ведь не сахар с медовыми рогаликами. Сейчас на Сае действует лекарство, но он чужак, как долго продлится ясное сознание, какими будут последствия…

Птица почти исчезла под толщей тёмной враждебной воды.

Нет!

Я закрыла глаза, удерживая линии картины в едином поле, не давая им рассыпаться окончательно. Синяя птица, – моя птица, – должна вынырнуть к солнцу! Я смогу. Я справлюсь. Я не позволю…

– Вы понимаете, что я вынужден буду сообщить о вас капитану Снежиной, Саернтик?

– Разве вы ещё не сообщили, доктор?

– Пока нет. Сначала я хочу услышать вас. Вы – здесь – появились намеренно? Ради мести?

– У нас не принято мстить беззащитным. Но с этой страшной женщиной, матерью Десимы, я и не ссорился никогда… Я здесь случайно, уважаемый советник Дженкинс.

Лети, птица. Да не достанут тебя жадные волны. Да напоит твои крылья своею силой штормовой ветер. Лети. Живи!

– Вы говорите правду, Саернтик…

Линии вероятностей дрогнули ещё раз, и застыли, стремительно обретая законченную форму, теперь уже навсегда.

Картина перестала быть трясиной. Просто волны. Просто ветер. Синекрылая птица, уходящая в вышину…

А из меня будто выжали весь воздух. Я взмокла, со всхлипом втянула в себя воздух с густым карамельным ароматом свежезаваренного кофе, и поняла, что до этого не дышала. Схватка с картиной заняла какие-то доли секунды.

Упражнение на самоконтроль, заученное в детстве. «Волны гасят ветер…» И пальцы перестают дрожать, а на ресницах больше не копятся предательские слёзы. Я осторожно разворачиваю картину к стене. То, о чём дядя Эл не знает, ему не повредит, верно?

А он не узнает, если я не захочу.

Дядя Эл не станет трогать не предназначенное для демонстрации полотно. Коснулся однажды, давно… я уж и не помнила, чем окончилось, но доктору не понравилось. С тех пор он спрашивал у меня разрешения, всегда.

Я поставила на поднос чашечки с кофе. Себе не сварила, да… что ж, сварю позже. Когда доктор Дженкинс уйдёт, а Сае, измученный болезнью, крепко уснёт на своём ложе. Главное ведь, картина больше не стронется в пропасть. Она завершена. Окончательно и навсегда.

Так что они выпили кофе, Сае и доктор Дженкинс, похвалили золотые руки хозяюшки, то есть, мои. Улыбались, но в их улыбках уже не таилась гроза, словно они что-то выяснили принципиально важное друг для друга и с ним согласились оба...

– Всё будет хорошо? – уточнила я. – Сае поправится?

– Разумеется, поправится, – заверил меня Дженкинс.

– А можно, он останется у меня? – выпалила я внезапно пришедшую в голову идею. – Сае, вы останетесь? Тут вас никто не потревожит, а я расконсервирую гостевой блок на первом этаже… там просторно, вам там понравится.

– Я бы рекомендовал вам остаться, Саернтик, – доброжелательно сказал доктор Дженкинс. – Вы нездоровы, вам необходимо лечение… Здесь есть все условия.

– Арест? – усмехнулся Сае.

Его снова начало лихорадить, глаза блестели, и даже на расстоянии я чувствовала исходящий от него жар болезни.

– Ну, что вы, – мягко возразил доктор, – какой арест… Но у вас варигрипп в активной фазе, вы – источник биологического заражения, и выпускать вас с планеты сейчас было бы крайне опрометчиво,