На краю звездопада - Наталья Сергеевна Чернышева

– Наверное, вы просто не там летали, – предположила я.

Он внимательно посмотрел на меня, и мне стало от его взгляда слегка не по себе, но потом беспокоящее чувство пропало, Сае снова стал собой.

– Возможно, – сказал он чуть настороженно. – Возможно, я просто летал не там… Дес, скажите. Это важно. Что вы знаете о своей матери?

– Она – военная, – сказала я, пожимая плечами. – Служит где-то в Пространстве. Дома почти не бывает, но скоро прилетит.

– Да уж… – пробормотал Сае. – Что скоро, то скоро… Понимаете, Дес… я не знал, где я оказался…

– Если бы знали заранее, оказались бы где-то в другом месте, – кивнула я. – И умерли бы там от варигриппа. Доктор Элмер не сказал об этом, но ясно же и так: вы заразились не на Аркадии. У нас была эпидемия когда-то, давно, и после неё все случаи – исключительно завозные, никак не затрагивающие местное население.

– Вы меня удивляете, Дес, – помолчав, сказал Сае. – Не могу понять, как у… у такой женщины, как ваша мама, могла появиться такая дочь. Контраст… душераздирающий, я бы сказал. С вами как будто… в нестабильной сингулярности. Куда выкинет и как именно сплющит через секунду, ни за что не угадаешь.

Интересно. С сингулярностью меня ещё никто не сравнивал. Там такие красивые графики, в физике пятимерного пространства… Я как-то попыталась нарисовать один такой. Кажется, именно после этой попытки у нашего дома появился защитный барьер. Точно не помню, давно было.

– Вы обиделись, Дес?

– Нет, – удивилась я. – На что обижаться… Наверное, вы правы. А почему у моей мамы появилась такая я, никто не знает. Я должна была стать, как она, но что-то пошло не так. Никто не знает, почему и что именно, даже доктор Дженкинс. Мама – военная, а я – художник. Действительно, контраст, но что тут поделаешь. Так получилось…

– Так получилось… – эхом повторил за мной Сае.

Он сидел, ссутулившись, укрывшись крыльями так, что не видно было рук. Сразу было видно, какой он больной и несчастный. Я не удивилась тому, что он боялся мою маму, её многие боятся, я сама всегда привыкаю первые день-два, когда она возвращается. Но Сае же сам сказал, что с нею не ссорился!

Он бы ушёл, поняла я, наплевав на болезнь, если бы совершенно точно не знал, что тогда мама подумает о нём: испугался. Вот уж кого мама на дух не выносила, так это трусов. Хотя посмотреть ей в глаза решались не многие.

– Мама ничего не сделает вам, Сае, – сказала я. – Я ей не позволю.

Хотела утешить его, и не вышло ничего: он безрадостно рассмеялся:

– Дес, как вы её остановите? Вы не похожи на бойца. Разве что – какие-то скрытые умения… Но и так не сходится: характер у вас совсем не тот.

– А вы считаете, остановить кого-то можно только дракой.

Удивительно, сколько людей – и, как оказалось, не людей, – считают, что эффективное противостояние возможно только через битву. У животных, – возможно, в дикой природе ни у кого нет другого выбора, но мы ведь – носители разума, разве не так?

– Я ничего уже не считаю, – признался Сае. – Я запутался совсем.

– Вы совсем больны. Вам нужно прилечь… Принять лекарство по схеме доктора Дженкинса. Может быть, выпить сок или…

– Воды, – вздохнул он. – Просто воды…

Я всё же отвела гостя в комнату и дождалась, когда он уснёт. Ему было не очень-то удобно в постели, и я подумала, что он, наверное, любит спать, как крылатые гентбарцы, зацепившись ногами за спальную перекладину и укутавшись в крылья. Надо будет спросить, когда пойдёт на поправку. Сейчас-то какая ему перекладина, ещё свалится с неё и голову разобьёт. Пусть уже как-нибудь потерпит.

Потом я долго стояла у панорамного окна верхней террасы, давным-давно превращённой в художественную студию. Краски, кисти, холсты, готовые картины, наброски… надо бы принести сюда город с красными крышами и птицу… Вот ведь, сразу не сделала, потом забуду. И выйдет от этого какая-нибудь отменная дрянь. Картины всё же лучше держать в отведённом для них месте, а не разбрасывать по всему дому.

Но я стояла неподвижно и смотрела сквозь окно на снег, так и не сумевший набрать должной крепости. Он падал и падал, падал и таял, косые струи переливались в тревожном оранжевом свете фонарей. Ливневой снег, вспомнилось название. Можно выйти наружу, и он умоёт лицо как проливной дождь.

Уходить не хотелось. Ничего не хотелось. Потому что я думала о маме.

Она любила меня. По своему, как могла и как умела. Всегда возвращалась сюда, в наш дом, ко мне. Я знала, что ко мне. Сам дом не вызывал у неё каких-то особенных чувств. Её дом был там, где люди. Равные ей. Где-то в Просторе, на боевых кораблях, которыми она командовала. Она возвращалась и приносила с собой звёздный ветер, напоенный свирепыми битвами и пылью сгоревших солнц. Где-то там, на лезвии мира, пылало пламя далёких войн. И ни одна из них не докатывалась до Аркадии, потому что на их пути вставала моя мама.

Косые струи мокрого снега сложились на миг в её образ. Суровое лицо, пронзительный взгляд, короткие волосы, руки на поясе.

Жалела ли я о том, что не могла повторить мамин путь?

Струи ливневого снега то расходились, то вновь сходились, образуя мамину фигуру в броне, но без шлема. Вот вьются на ветру короткие волосы, и в них – огонь, призрачный, невидимый, чёрно-белый, как метельный вечер. Когда я была маленькой – чётко вспомнилось – я очень боялась такого огня. Подниму, помню, руку, поднесу к глазам, а пальцы в огне. И всё вокруг в огне, горит и не сгорает, ух, страшно-то как. Если включить свет, огонь пропадёт, затаится до поры, а потом снова вспыхнет.

Но тогда было детство, совсем маленький возраст, а сейчас-то что, чего мне бояться? Ведь это моя мама, она любит меня, и я люблю её.

Снег растворился в темноте позднего вечера, видно, заряд прошёл. Теперь накрапывал просто дождь, осенний, моросящий. И никаких фигур в нём мне больше не казалось, ушёл и страх, так же внезапно, как и появился.

Утро выдалось сырым, ненастным и ветреным, снова срывался снег. Мне не понравился подогрев дорожек,