На краю звездопада - Наталья Сергеевна Чернышева

– А ты, Дес? Что потом будешь делать ты?

– Хороший вопрос, дядя Эл, – признала я. – Но на него так просто не ответишь…

– Почему?

– У меня нет крыльев, – признала я неприятную правду. – Но ведь Сае болен и не может летать…

– Не ладишь ты со временем, Дес, – вздохнул Дженкинс с досадой. – Но, может, и к лучшему, как знать…

– А что такое время, доктор Дженкинс? – спросила я.

Вопрос родился сам собой и сорвался в холодный воздух сам собой, практически без моего участия.

– Хороший вопрос, Дес, – помолчав, сказал он. – А тебе вправду нужен на него ответ?

– Нет, – честно призналась я. – Не нужен…

Пошёл снег. Мягкий, мокрый, он косо ложился на дорожки и клумбы, и тут же таял. Почти как дождь. И только в свете фонарей можно было понять, что нет, всё-таки снег.

Середина осени.

Пора.

Время – замкнутый сам на себя пузырь, плывущий по безбрежным океанам Вечности. Нет прошлого, потому что оно ушло. Нет будущего, потому что оно ещё не наступило. Есть только я, я сама, здесь и сейчас. И рядом со мной есть сейчас дядя Эл и Сае. Мама. И все остальные.

У каждого носителя разума такой пузырь свой, вот сколько есть разумных во Вселенной, столько и времён, по одному на каждого… иногда они соприкасаются, бывает даже, сливаются ненадолго в один, потом расходятся снова. Бесчисленные дороги, линии, судьбы, без начала и без конца, свиваются, разделяются, снова сливаются, и толку оглядываться назад, и смысл смотреть вперёд. Ведь важно только здесь и сейчас, разлитое в универсуме.

Во всяком случае, его ты попробовать на вкусм можешь. Всё остальное – нет. Но я не думаю, что доктор Дженкинс, а вместе с ним и вся его инфосфера, понимают. Не потому, что глупы, а потому, что по какой-то причине не могут этого сделать.

Могли бы – давно бы поняли.

Я рисовала падающий снег – он летел над крышами зимнего городка, волшебного, из старых сказок и фильмов. Узкие улочки, красные черепичные крыши – таких сейчас нет нигде, кроме как в исторических и стилизованных под исторические художественных фильмах.

Метель кружила над улицами, танцевала в оранжевом тёплом свете наружных фонарей… а ближе к небу ясно было видно, что это звёзды осыпаются снежной метелью, падают из бархатной черноты глубокого космоса сплошной пеленой, чтобы растаять на газонах и клумбах. И просыпаться яркой алмазной крошкой в океан.

Тихий, спокойный, волшебный мир картины успокаивал и умиротворял. Город под куполом звездопада доверчиво раскрывался улочками, мостами и переходами. Хотела бы я однажды оказаться там?

Нет.

Это не моё здесь и сейчас. Мы соприкоснулись случайно. И подарили друг другу кто умиротворения, а кто защиту.

Когда последний штрих застыл отлившейся в синей краске волной, я почувствовала за спиной присутствие Сае. И удивилась, поняв, что он стоял там давно, смотрел, как я работаю, а я и не поняла ничего. Не поняла, что не одна.

– Очень красиво, – сказал Сае в ответ на мой взгляд. – Вы – талант, Дес.

Болезнь зажгла на его матовом лице багровые пятна. Кажется, моего гостя лихорадило снова.

– Разве вам можно вставать? – усомнилась я.

– Мне уже лучше.

– Не вижу.

– Мне правда лучше, – мягко, но настойчиво повторил он.

– Вам просто неуютно в комнате, одному, – заявила я. – Но вы ещё болеете, и лучше бы вам всё-таки прилечь. А ещё лучше поужинать. У вас есть какие-то пищевые предпочтения? Или противопоказания.

– Я не хочу доставлять вам неудобства, Дес.

Я лишь рассмеялась:

– Ну, что вы, Сае. Готовить будет кухня, нам надо только тщательно внести в программируемый блок все пожелания. С учётом оставленных доктором Дженкинсом рекомендаций, конечно же. Пойдёмте вниз… вы сможете?

– Смогу, – с достоинством сказал он.

И действительно спустился по лестнице строго самостоятельно, хотя я видела, как его шатает от слабости.

Варигрипп – противная донельзя болезнь. Даже в лёгкой форме она выбивает надолго: слабость, ломота в теле, в ушах звенит. Я подумала, что Сае – невысокий и хрупкий, как все летающие существа, и если он сейчас свалится, я его, пожалуй, смогу поднять и отнести на ближайший диванчик. Но, конечно, лучше будет, если он дойдёт сам. Незачем травмировать и без того раненую гордость звёздного гостя.

Как же он оказался у нас?

Если до пространства, в котором живут его сородичи, так далеко...

Кухня после некоторых мучений с подбором доступных аналогов выдала для начала суп (в графе «название» светилось «на усмотрение пользователя»). Выглядело аппетитно: синий рис, разваренный до состояния «взрыв на фабрике» – когда крупинки теряют форму, превращаясь в хлопья, кусочки белого и красного мяса, немного рыбы… Я опасалась, что будет пахнуть, как что-нибудь гентбарское, но нет. Пахло аппетитно: вполне себе человеческими специями. Шафран, базилик, красный перец…

Я даже рискнула плеснуть и себе, попробовать. Зря, слишком острое! Аж волосы в колечки завернулись, а во рту случился термоядерный взрыв, и всего от одной ложечки! Но Сае понравилось, уплёл всё в один миг, и ему сразу же стало легче, по глазам видно.

Болеть с пустым желудком – неуютно, я бы сказала. То ли дело, добрый ужин.

– Отлично, – сказала я. – Сейчас внесём это блюдо в список, и вы всегда сможете заказать его ещё раз. Может быть, вспомните что-нибудь ещё?

– Высокотехнологичный мир, – сказал Сае, посмеиваясь над самим собой же. – Вы даже не представляете себе, Дес, как мало в Галактике таких планет!

– Почему же? Аркадия – так называемый золотой лист по внутренней классификации Федерации. А там десятка четыре наименований… если только человеческие считать. Но есть и другие. Есть Гентбарис, например.

Про Гентбарис я знала, гостили у нас как-то вместе с мамой гентбарцы, недолго, правда. Давно или недавно, я уже не помнила, но зато в памяти задержался их язык, невероятно красивый, поющий, оставивший после себя впечатление хрустящего морозного узора на припозднившихся последних цветах…

– В Галактике миров куда больше, чем четыре десятка, – ответил Сае. – Самых разных.

– Вы видели их все?

– Не все, и даже не большинство. Жизни не хватит, побывать в каждом из них. Но настолько благоустроенных, как Аркадия, я, можно