Сестра грифонам - Джен Уильямс

будто какая-то сила разрывала ее пополам; толстая лоза обвила ей горло, сдавив его так, что Левен вот-вот должна была задохнуться. Не раздумывая, Киллиан выпрямился и выбрался из-за кустов.

– Отпусти ее.

Лавдей резко повернулась к нему, ее сливочно-белая кожа порозовела от удовольствия. Она улыбнулась, но так, что стала похожа на зверя, который скалится перед тем, как напасть.

– О, это ты! Прекрасно, – сказала она. – Полюбуйся, как я сейчас сломаю хребет твоей любовнице.

– Киллиан, – заговорила Левен сквозь стиснутые зубы. – Уходи. Открывай Тропу и уходи. Остальные будут здесь с минуты на минуту. – Она издала хрипящий звук, когда корни сдавили ее еще сильнее. – Беги!

– Она ничего тебе не сделала. – Киллиан спокойно встретил взгляд Лавдей. – Так ты не восстановишь свою связь с Диким лесом, Лавдей. Иди к Друиданнону и моли его о милосердии. Возможно, он оставит тебя в живых. Возможно, он даже не отправит тебя в изгнание.

Лавдей издала сдавленный звук.

– Я защищаю Бретлению! У атхорнов нет иных целей. Будь у тебя хоть капля здравого смысла, ты стал бы одним из нас, когда я тебе предлагала.

– Ты предала наш орден, Лавдей. Ты пыталась убить меня, принцессу Эпону и гостью королевы Броудики. – Он указал на лежащую на земле Левен. Почему-то ему было трудно смотреть на нее. – Ты думаешь, что сговор с королевой Сени спасет тебя? Ты используешь магию друинов во вред, а это строго запрещено.

– И это говорит юноша с рожками, отмеченными пятнами трауна. – Лавдей усмехнулась. – Тебе никогда не приходило в голову, Киллиан, что нам запрещают пользоваться нашими способностями в полной мере потому, что это сделало бы нас слишком могущественными? Потому что, пользуясь всей магией Дикого леса, мы бы в конце концов заняли свое законное место правителей Бретлении? И тогда не стало бы ни королев, ни королей – только Дикий лес, от побережья до побережья.

Теперь Лавдей улыбалась по-настоящему, а не корчила гримасу.

«Она действительно верит в это», – подумал Киллиан.

– Я знаю, что ты понимаешь меня. Иногда нам приходится использовать данную нам силу. – Она кивком указала на коня, который по-прежнему стоял, отвернувшись и опустив голову. – Ты сделал то, что должен был сделать, – ты воздействовал своей волей на душу этой лошади, взял под контроль низшее существо, как и подобает друину. Стань одним из нас, Киллиан. Прошу тебя об этом в последний раз.

Лежащая на земле Левен снова закричала, когда корни обвились вокруг нее. Они блуждали в ее волосах, натянув их так, что оголилась шея. Киллиан молчал. Улыбка Лавдей погасла.

– Прекрасно, – выплюнула она. – Тогда имперская собака умрет здесь, а ее кровь напитает Дикий лес.

– Нет, – тихо ответил Киллиан. – Этого не произойдет.

Зеленое электричество, которое уже давно чуял Киллиан, превратилось не в одного дунохи, а сразу в двух. Они наблюдали за людьми из-за деревьев. Раньше Киллиан испытывал благоговейный трепет перед этими существами, почитал в них воплощение инакости Дикого леса, которую никогда не сможет в полной мере постичь его человеческий разум. Но теперь, когда за его плечами появился опыт овладения сознанием живой твари, он понял, что дунохи тоже можно постичь. Нужно просто открыться сердцу леса, впустить его в себя.

«Простите, – подумал он. – Я не могу позволить ей умереть. Сам я и так уже обречен».

Нащупывая паутину связей, из которой состоял Дикий лес – такой открытый ему сейчас, такой податливый, – он потянулся к духам. «Эта женщина причинила вам зло, – обратился он к дунохи. – Она использовала магию Дикого леса во вред. Возьмите ее».

– Что ты делаешь? – спросила Лавдей, лихорадочно озираясь. – Как ты смеешь! Я чувствую… Перестань!

Дунохи вышли из леса, их длинные костлявые лица оставались непроницаемыми. Из густой листвы их тел торчали костлявые руки, в глазницах горело бледно-зеленое пламя. Череп одного дунохи оказался лосиным, его рога касались крон деревьев; второго – волчьим, огромным и зубастым. Но дунохи колебались, в их головах роились вопросы.

«Вред? Можно съесть? Кто вредит? Рогатая? Зло?»

– Нет! – взвизгнула Лавдей.

Друинка уронила посох и отскочила от Левен, но дунохи двигались, как движутся все духи, не замечая препятствий; они летели к ней напрямую, как пчелы. Их странные руки-отростки из костей и веток неуверенно потянулись к ней. «Что делаешь? Это нельзя? Можно съесть? Какой вред?»

Они не хотели убивать, их воля сопротивлялась Киллиану, и он ощутил это горьким привкусом на языке. Он опять потянулся к ним, как недавно к коню, и нащупал ускользающую границу их сознания. Он как будто лез в болото за камнем, покрытым ряской, – страшно, но нужно отбросить страх, схватить камень и… не выпускать.

«Взять ее, – приказал он. – Сейчас».

Лавдей закричала пронзительно, как раненый кролик, но дунохи окружили ее, их кости, ветки и корешки задвигались с бешеной скоростью, челюсти защелкали, а зеленые огоньки во мраке их черепов сменились зловещими красными. Раздался неприятный звук – то ли трещали кости, то ли рвалась плоть, – а потом дунохи подняли Лавдей в воздух, и она закричала, моля их о пощаде.

– Прости, – сказал Киллиан, сам не зная кому: Лавдей, Дикому лесу, Друиданнону или самому себе. – Ты сама навлекла это на себя.

Послышалось неистовое движение хищника, потрошащего свою жертву, и на листья брызнула кровь. Лавдей умолкла, а дунохи подхватили ее и исчезли за деревьями, как не бывало. Державшие Левен корни ослабели и рассыпались, как будто были мертвы сотни лет. Герольд вскочила на ноги, торопливо отряхиваясь. На шее, плечах и запястьях проступили темно-багровые рубцы, кожа кое-где лопнула.

Киллиан глубоко вздохнул и отключил свое сознание от Дикого леса. Дунохи ушли, унеся Лавдей, но эхо их голосов еще звенело у него в голове.

– С тобой все в порядке? – хрипло спросила Левен, неуверенно глядя на друина. – Ты очень бледный.

– Это мне следовало задать тебе такой вопрос. – Киллиан провел рукой по лицу. – Пошли, нам надо убираться отсюда, пока не явились остальные.

– Согласна. Но учти, как только ко мне вернется моя магия, я разыщу этих ублюдков-атхорнов хоть скопом, хоть поодиночке и побросаю их с высоты на камни… – Левен умолкла, расширив глаза. – Слушай, мне кажется или здесь правда потемнело?

Ей не показалось. Между деревьями сгустились мрачные тени, обычные лесные звуки – жужжание пчел, пение птиц, стрекотание белок и сорок – пропали. Глубокий враждебный холод окутал их лодыжки, как внезапный зимний туман. Где-то наверху стенала Орешек.

«Я знал, что последствий не избежать, – подумал Киллиан. – Я повелевал сердцем Дикого леса, и он никогда не простит меня. Я отравил свой дом, свое сердце. У меня ничего больше нет».

– Пошли, –