Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

каком я веду речь, это занятие также считалось презренным. Люди осуждали новое увлечение царя, но он не обращал на них внимания. Ведь он взялся за резец не просто ради развлечения. Он задумал создать женщину, ту, о какой мечтал. Плотью его любви должен был стать хладный камень. Дрожащей, неумелой рукой Пигмалион провёл резцом первую линию. И о чудо, неловкие пальцы создали чудное творение, равного какому ещё не знал мир. Вышедшая из-под острого резца девушка была столь прекрасна, что завораживала взор. Она была столь совершенна, что походила более на живого человека, нежели на высеченное металлом изваяние. И ещё, что было очень важно для Пигмалиона, его возлюбленная была чиста, она была именно такой, какую вожделел царь. Её не коснулось тление порока, её не коснулась даже порочная мысль. Пигмалион боготворил её, свою мечту заочно, когда же она предстала перед ним наяву, он влюбился в неё до беспамятства.

Совершенная, словно богиня, сверкающая белизной непорочного камня, красавица вызывала у Пигмалиона безумную страсть, какую он безуспешно искал. Царь ласкал своё творение в безумной надежде, что оно ответит на эти ласки. Но статуя оставалась холодной, ведь порой даже великой любви недостаточно, чтоб оживить камень. И тогда Пигмалион взмолился к богам. Боги, вскричал он, дайте ей жизнь! Это единственное, о чём я прошу вас, великие боги. А если дать жизнь — не в ваших силах, то подарите мне смерть. И боги вняли мольбе Пигмалиона. Статуя вдруг ожила. Дева открыла глаза и одарила обезумевшего от радости мужа счастливой улыбкой.

— И жили они долго и счастливо, а умерли в один день! — насмешливо подхватил Хеймдалль.

Я снисходительно оскалил клыки.

— Не совсем так. Они действительно жили счастливо, но счастье было недолгим. Однажды прекрасная дева, наречённая нашим царём Эвридикой, гуляла по лугу и наступила на змею. Змея ужалила девушку в пяту, та умерла…

— Девушка или змея?

Мне пришлось вновь изобразить усмешку. Похоже, в Хеймдалле пробудилось чувство юмора, прежде ему не свойственное. Можно предположить, что это — результат общения с Локи.

— Конечно, девушка, — ответил я. — Орфей был безутешен.

— Как, твой царь изменил имя?

Я вильнул хвостом.

— А почему это тебя удивляет? Всё меняется — горы, льды и леса. Почему бы человеку не сменить надоевшее имя?

— Действительно, почему? — спросил Хеймдалль, не рассчитывая на ответ.

— Так вот, Орфей был безутешен. Он пытался спасти возлюбленную, но та скончалась у него на руках. И тогда Орфей решил отправиться в царство мёртвых и молить владыку этого царства, чтобы тот отпустил Эвридику к солнцу. Терзаемый страхами и сомнением, спустился Орфей в бездну подземного царства. По пути ему попадались уродливые чудовища, пытавшиеся напасть но незваного гостя, но Орфей обезоруживал их чудным пением, ведь он был мастером не только резать камень, но и слагать песни. И подземные твари, заворожённые песней Орфея, пропускали его дальше, не причиняя вреда. Так достиг он врат царства мёртвых, кои охранял чудовищный пёс.

— Гарм? — спросил Хеймдалль.

— Нет, его звали иначе, и облик его был ужасен. Шею пса обвивали ядовитые гады, а из хвоста торчал дракон. Пёс устремился к Орфею, желая сожрать его, но царь запел чудную песню. Он пел о зелёных лугах и волнуемых ветром дубравах, о нежном дыхании моря и шелесте спелых колосьев. Он пел о жизни и смерти, он пел о великой любви. И перестали шипеть змеи на шее чудовища, а дракон задумчиво закрыл голубые глаза. А сам пёс вдруг ощутил лёгкую грусть, сладко щемящую сердце. Он улыбнулся и посторонился, позволяя Орфею пройти сквозь врата. И тот отправился в чёрный дворец, где восседал владыка мёртвых со своею женой. Лицо владыки было черно' и ужасно, он бросил гневный взгляд на человека, дерзнувшего ступить туда, где обретались лишь бестелесные тени. Как посмел ты, Орфей, нарушить мой покой? — вскричал владыка мёртвых, и сердце царя дрогнуло от этого крика. Ему захотелось бежать. Но он слишком любил свою Эвридику, чтоб испугаться. Я прошу тебя, царь, вернуть мне супругу, твёрдо сказал Орфей. Или прими меня в своё царство. Не могу, ответил владыка мёртвых. Твой срок ещё не настал. Тогда отпусти Эвридику, попросил Орфей. Не могу, — ответил царь, — закон этого мира таков, что запрещает возвращать на землю ушедших. Это столь же невозможно, как если б под сводом дворца вдруг вспыхнуло солнце, а мой жезл расцвёл бы живыми цветами. И тогда Орфей не стал тратить силы на пустые мольбы, он запел. Голос его был напоен великим чувством, в коем любовь мешалась с тоской, а робкая надежда с отчаянием. Он пел, и на посохе владыки появились бутоны. Он пел, и сияние альвов[8K109] разгоралось под сводом дворца. И едва Орфей закончил свою песнь, как вспыхнуло солнце, а бутоны распустились пышными соцветьями роз. И владыка заплакал. Он заплакал впервые в свои жизни. Он плакал, стыдясь своих слёз и радуясь им, он плакал оттого, что был совершенно счастлив. Он плакал, как плачет тот, кто увидел рождение солнца. А потом он отёр ладонью слёзы и собственноручно вывел к Орфею его Эвридику, предупредив: иди к свету, она пойдёт вслед за тобой, но не вздумай обернуться! Иначе навсегда потеряешь её!

Мой рассказ был невежливо прерван Хеймдаллем.

— Знаю! Знаю! Я уже слышал эту историю. Её рассказывал Браги, вот только героев звали иначе. Твой Орфей обернулся и навсегда распрощался с женой.

Я протестующе помотал башкой.

— Нет, он выдержал испытание, хоть оно и было суровым. Он вывел Эвридику к солнцу, и они зажили счастливой жизнью. Но счастье редко бывает долгим. Как не бывает долгой и любовь. Прошло время, и великая любовь Ясона к Медее охладела.

— Уже Ясон! — хмыкнул Ключник.

— Да, Ясон и Медея, — подтвердил я. — Итак, любовь Ясона охладела. Это естественно, в сем нет никакой трагедии. И надумал Ясон взять другую жену. Долго таил он свой план от Медеи, но, в конце концов, тайное всегда становится явным. Медея прознала о том, что возлюбленный хочет оставить её. И любовь её обратилась в ненависть. В великую ненависть! Ведь страстно ненавидеть может лишь тот, кто страстно любит. Или любил. Медея буквально хрипела от ненависти, чувства, посетившего её по настоящему впервые. Это ненависть, движимая великой ревностью. Ибо любовь может породить лишь именно такую — помешанную на ревности ненависть. И ненависть эта сравнима своей силой с любовью. Любовь слабая, призрачная, надуманная породит лишь призрак ненависти, любовь искренняя и страстная зажжёт ужасное чувство, способное сокрушить любые препоны, установленные сознанием