Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

— Ну как, у тебя получилось?

— Да, — ответил я, неожиданно обнаружив в своём голосе гордость. — А как ваши дела?

— Всё хорошо, — ответил за Фригг подступивший вслед за ней Хрофт. — Мы обеспечили скорбь всех обитателей миров. Все дали обещание оплакать смерть Бальдра. — Тут лицо Одноглазого словно выросло в размерах и приблизилось ко мне. — Но сможешь ли плакать ты, Лофт?

— Смогу! — ответил я, теперь совершенно уверенный, что и впрямь смогу. — И ты убедишься в этом!

Хрофт кивнул мне, будто соглашаясь.

— Тогда чего же мы ждём?! Солнце уже клонится к закату. Я даю сигнал?

Вопрос был обращён лишь ко мне, словно от меня зависело вернуться или нет Бальдру. Вернее, Хрофт хотел, чтобы всё выглядело так, будто все зависело лишь от меня. Провал затеянного мной предприятия должен был стать решающим аргументом в признании моей вины. И я уже не мог сказать: нет, так как сделал все, чтобы сказать: да. Потому мои губы, пусть не без труда, выдавили:

— Давай!

Хрофт закрыл око и объявил, что мгновение скорби начало свой отсчёт. Его гулкий глас пронизал миры, подобно вою взбесившегося ветра. Он пронёсся солёной бурей и смолк, породив тишину, какой не знали миры с мгновенья своего рождения. Потом послышался плач. Он был нескончаем и плавно тёк по мирам, источаясь каждою крохотной их частицей — каждым камнем, каждым листком, каждой тварью, питающейся травою иль сочным мясом. Сдержав обещание, басовито взрыдали ётуны, залились тоненьким плачем обитатели пещер, уронили скорбную слезу люди. И заплакали Дети Солнца. Я внимал горестному плачу Фригг и Нанны, прислушивался к неумелым рыданиям Хеймдалля, Тюра и Улля, различал неестественный, вымученный плач Фрейра и Тора. Что удивительно, искреннее всех прочих был плач Хрофта. Он рыдал столь естественно, что я был готов поверить в его горе, готов, если б не знал, что оно горем вовсе не является. И было ещё одно, меня пугающее, что ужасало меня до сокровенных глубин сердца — сам я никак не мог заплакать. Ну не было в моей груди печали по Бальдру! Не было, хоть убей! Должно быть, я мало приспособлен к печали. И сбывалось злобное пророчество Хрофта, предрёкшего, что сам я не сумею заплакать. И это было ужасно, ибо подтверждало вину, какой на деле не было.

И громом звучали в моем мозгу злорадные слова Хрофта: «А сможешь ли ты заплакать по Бальдру?!» А сможешь ли… Я пытался смочь, но ничего не выходило. Я никак не мог понять, как и зачем обязан рыдать по Бальдру. Я умел лицедействовать, трудно было сыскать равного мне в искусстве притворяться. Но я так и не обрёл способности в лицемерии заходить столь далеко, чтобы испытывать жалость к тому, кого мне, ну ни чуточки, не было жалко. Я пытался прочесть чувства и мысли Хрофта в надежде найти спасительную нить, что привела б меня к скорби. Однако естество Одноглазого было сокрыто под толстой броней, и мне никак не удавалось проникнуть сквозь эту препону. Я пытался постичь горе Фрейра, но это было фальшивое горе, достаточное при том, чтобы выглядеть настоящим. Я пытался найти истоки печали Тюра, но это был плач солдата, лишившегося доброго сотоварища, плач, чуждый мне. Всё рыдало, я же не мог выдавить из сердца столь желанную слезу. И я чувствовал, что пройдёт всего лишь миг, и Хрофт ухмыльнётся, а затем громко бросит, указывая на меня пальцем: «Смотрите, вот истинный виновник смерти Бальдра. Смотрите, он убил его дважды, вложив прут в руку Слепца, а потом отказавшись оплакать свою невинную жертву! Смотрите и осудите его, убийцу моего сына и вашего брата!».

И тогда я обратился к горю Фригг. Я бросился к ней, как утопающий бросается к спасительной соломинке. Я собрал в комок всю свою волю и пробил ею терзаемое мукой естество Фригг, не богини и даже не колдуньи в сей печальный миг, а погруженной в горе матери. Я вдруг понял, что должна ощущать волчица, у какой жестокие охотники отбирают её волчат. Я вдруг понял чувства белокрылого аиста, теряющего в небе своего возлюбленного птенца. Я ощутил великую печаль, испытываемую Дочерью Льда, у какой жестокая зима отбирает единственное чадо. Я понял истоки этой печали, скрывающие свои корни в счастливом прошлом и полном отсутствии будущего. Ибо не имеет будущего та тварь, что утратила своё порожденье. А не имея будущего, она утрачивает и право на настоящее. И печаль по детёнышу есть не что иное, как плач по себе, по своей жалкой и столь бесцельно прожитой жизни. Я ощутил себя несчастным, ибо осознал, что без Бальдра моя собственная жизнь утрачивает часть того смысла, какой этой жизнью двигал. Утрачивает крохотную часть, скорей даже частицу, но достаточную, чтобы воскликнуть: «Будущее, где ты?! Почему ты, жестокий век, отнял тебя у меня!». И глаза мои наполнились слезами. Сладкими слезами, что готовы крупными горячими градинами скатиться на щеки. И в тот миг, когда слёзы уже нашли себе путь, вдруг раздался громоподобный крик Хрофта — крик, какого я боялся более всего на свете.

— Солнце село!

Все разом очнулись и стали озираться, отирая мокрые лица. Каждый тёр свои щеки с таким старанием, словно желал сказать: смотрите, как я опечален смертью прекрасного Бальдра. Смотрите, как искренне моё горе! И лишь мои глаза были сухи, ибо слёзы исчезли, будто убоявшись окрика Хрофта. И тогда я понял, что проиграл.

— Мой сын! — дико вскрикнула Фригг.

— Он мёртв! — вторила ей светлоокая Нанна, жена, то ли вдова Бальдра.

— А всё потому, что Локи не плакал! Его глаза сухи! — закричал Фрейр, обрадовавшийся тому, что враз избавляется от двух соперников.

Естественно, не остался сторонним наблюдателем и Тор, завопивший в унисон с Огородником.

— Это Локи убил Бальдра! Это он виновник всех наших бед!

Что тут началось! Всё вдруг пришло в неистовое движение. Призрак Бальдра рассыпалось в прах, возвратясь в Хель. Ошеломлённый подобным поворотом событий Скейдбримир, конь сам по себе нервный, взвился на дыбы. Фригг, взвыв, словно раненая волчица, рухнула на колени. Близнецы, а с ними и Хеймдалль устремились ко мне, я же, не медля, бросился к верному Гюллиру, заодно сбив с ног пытавшегося преградить мне путь Браги.

Как и должно было случиться, самым расторопным оказался я. Взлетев на спину Гюллира, я дал шенкеля, и уже через миг был за пределами Гладсхейма. Конь, словно прочтя мои мысли, летел, подобно весенней молнии. Мы непременно ушли б и скрылись в мирах, если б не Хрофт. Он