Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Меж словами я склонился над источником и омыл руки от жгучей слизи. Затем я взглянул на Локи. Действие яда ослабло, и пленник с ненавистью взирал на меня. Славное чувство — ненависть! Надо на досуге побеседовать на эту тему с Фенриром. Если только он ещё будет, этот досуг!

— Надеюсь, теперь ты остыл? — спросил я Локи.

Тому хотелось брякнуть какую-нибудь гадость, но страх пред болью сковал уста Злоумного. Страх перед болью — самое действенное средство, какое можно придумать. Я знаю лишь одно, более сильное, чем это — страх перед смертью. Локи молчал, я решил поторопить его с ответом.

— У тебя отнялся язык?

— Нет, — сказал Локи и для верности продемонстрировал мне вышеупомянутый орган. В тот же миг Нидхёгг выплюнул новую порцию яда, и Локи взвыл от нестерпимой боли.

На этот раз он пришёл в себя быстрее. Ко всему привыкаешь. Даже к боли. Лишь к смерти невозможно привыкнуть. Я поймал себя на том, что слишком много размышляю о смерти. Это можно было б счесть дурным признаком, но, к счастью, я не суеверен.

— У нас не так много времени, потому, как ни жаль, пора заканчивать сей приятный разговор.

Мимир промолчал, но Локи не сумел удержаться от того, чтобы вставить словцо.

— Напрасно надеешься, Хрофт, что никто не узнает о том, что случилось. И напрасно рассчитываешь, что мне никто не поверит. В этот раз я постараюсь быть более убедительным!

Нидхёгг приготовился выплюнуть очередную порцию яда, но я упредил змею. Быстро подставив ладонь, я поймал каплю и с аппетитом её слизнул. Глаза Локи расширились от изумления. Не скрывая торжества, я проговорил, смакуя каждое слово.

— Запомни, мой друг! Все, что ни случается с нами, всего лишь иллюзия. Нет ничего, что можно было б признать реальностью. Мы живём в иллюзорном мире. И потому твоя боль — также не более чем иллюзия. Нужно лишь научиться разрушать иллюзия, и тогда ты сможешь посмеяться над болью. Ведь её нет! И тогда ты сможешь смело поднять кубок с ядом… Но хорошо, Лофт, что ты напомнил мне о вере и знании. Это последние атрибуты, рассказ о которых я так и не завершил. Это самые великие атрибуты. Лишь наивный чудак считает, что мир зиждется на любви. Лишь агрессивный мизантроп назовёт основою бытия раздор. То же можно сказать и о жизни. Значение её неоспоримо и громадно, но отнюдь не в ней кроются истоки сущего. Как нет их и в смерти, явлении столь же великом, сколь и ничтожном. Иное дело знание и вера. Знание способно воздвигнуть горы, вера — подвинуть их. Знание позволяет возводить златые дворцы, вера рождает воздушные замки. Знание сокрушает веру, вера торжествует над знанием, ибо способна примириться с тем, что неприемлемо знанию — с нелепостью. Я использовал обе эти игрушки — веру и знание. Вы верили в объективность миров, вы поклонялись этой вере. Но я дал знание, которым разрушил ничтожные остатки веры, что были в ваших сердцах. А потом я убил надежду на знание, открыв глаза на то, что сущее непознаваемо. Я использовал раздор и смерть. Кольцо раздора сокрушило любовь, тонкой нитью теплившуюся в душах Детей Льда. Смерть Бальдра убила надежду на вечную жизнь чрез возрождение иль обновление, какую питали ётуны и цверги.

Локи не сдержался и выкрикнул бранное слово. В тот же миг Нидхёгг определил ему кару, что я встретил улыбкой.

— Я воплотил свой замысел, но понял, что ничего не достиг. И тогда мне осталось лишь одно — отправиться к Сурту. — Я с нескрываемым удовольствием смотрел на корчащегося от боли Локи. — Ты должен помнить, милый Лофт, мой рассказ о путешествии в страну Муспелль. Так вот, я солгал. Я не был там.

— Я так и думал! — прохрипел Локи, неловким движением головы пытаясь сбросить с лица жгучие капли яда.

— Нет, ты не понял. Я не был там до того знаменательного Совета, но лишь он окончился, как я отправился в долгий путь. И я видел великого Сурта, и говорил с ним.

— Что он тебе сказал? — спросил Мимир.

— То был долгий разговор, но если быть кратким, Сурт объяснил мне, в чём кроется суть сущего.

— Суть сущего! Сильно сказано! — выдохнул Локи и тут же начал корчиться в конвульсиях.

Я не стал придавать значения словам Злоумного.

— Я понял, что единственным атрибутом, достойным поклонения является свобода. И я решил предать себя и миры во власть этой свободы!

— Свобода бывает разной, — осторожно заметил Мимир.

— Я веду речь о полной свободе. Я освобожу миры от оков форм и позволю каждому идти по собственному пути.

Голова кашлянул.

— Но это гибель миров.

— Разве то, что зовётся гибелью, не есть свобода. Свобода погибнуть иль продолжать жить! Пусть каждый выберет сам!

— Один, ты погубишь миры! — стоял на своём Мимир.

— Это не твоё дело! — отрезал я. — Всё будет так, как хочу того я!

Я думал, Мимир будет возражать, но тот неожиданно рассмеялся. Тоненьким звонким смехом, похожим на серебряные колокольчики. Я уже слышал прежде сей смех, вот только не мог припомнить когда и где. К Голове присоединился и Локи, смех которого был страшен, ибо, хохоча, Злоумный извивался от мук, что причинял ему яд змеи. Я дал своим пленникам высмеяться. Право, смех — одна из немногих привилегий проигравшего, учитывая, что победитель всегда может расхохотаться последним.

— Ну вот, Один, ты, наконец, и созрел! — сквозь слёзы выдавил Мимир.

— Для чего? — холодно поинтересовался я.

— Для того чтобы стать Богом.

— Дети Льда и так считают меня богом.

— Ты сам сказал — Дети Льда. Но ведь тебе-то известно, что ты не Бог. — Я кивнул, я знал, что не являюсь Богом. — Но теперь ты можешь им стать.

— И каким, позволь спросить, образом?

— Провозглашая полную свободу, ты подчиняешь себе все прочие атрибуты: любовь и раздор, жизнь и смерть, знание и веру. Всё это и составляет суть Бога. К тому же тебе ведома тайна Иггдрасиль. Хочешь, я расскажу тебе, как становятся Богом?

Я подумал, после чего кивнул.

— Давай, если только это недолго. У меня мало времени.

— Что значит время для того, кто им владеет! — с усмешкой воскликнул Мимир, тут же сжав губы в суровую тонкую линию. — Так слушай! Я расскажу тебе историю о честолюбце, сумевшем стать Богом. Жил-был человек. Самый обычный человек, каких немало в Срединном мире. Был он не глуп, но и не слишком умён,