Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

не красив, но и не уродлив; тело имел среднее, голос приятный, но не сильный, говорил внушительно, но не очень убедительно. Он был самым обычным человеком, каких тьмы и тьмы. Подобные безразличны для себе подобных, ведь в них нет красоты, какая пленяет, отваги, что восхищает, жестокости, которая поражает, ума, вызывающего зависть. У него не было никаких особых достоинств, чтобы выделиться из толпы, а меж тем наш герой желал, чтобы его любили. Он хотел не просто любви — твоей и моей, он вожделел всеобщей любви. Такое случается, когда разум слаб, а душа обуяна гордыней. Случается… — Мимир вздохнул. — Ничего наш герой не желал в своей жизни более чем всеобщей любви, любви униженной, больной, страдающей. Ничего не желал он более, чем поклонения, рождаемого этой любовью. Ничего не желал он более, как великой власти, всегда истекающей из любви и поклонения. В душе он был великим честолюбцем, хоть и скрывал свою истинную суть под маской напускного смирения.

Он жил отшельником, и жил так долго, лет эдак до тридцати — достаточный срок, чтоб поразмыслить о смысле жизни. Скромно отпраздновав круглую дату, он решил, что пришла пора явить себя людям. Он вышел из пустыни и обратился к ним со словом. Братья, сказал он, подкупая сирых и убогих самим обращением — братья. Братья, я пришёл дать вам истину. И он начал проповедь, и вёл её тысячу дней. Он творил чудеса, вернее то, что считали чудесами тёмные люди. Он учил доброте и смиренью, тая в душе гордыню, презрение и гнев. Он ненавидел толпу, внимавшую его речам, ибо был достаточно мудр, чтоб понимать убожество окружавших его людей, но он заставлял себя терпеть. Он стискивал зубы и улыбался открытой и доброй улыбкой. Он стискивал зубы и твердил о доброте, смирении и высшем свете. Люди не очень-то внимали его речам, то кротким, то страстным, ибо наш герой был не один, призывавший отречься от мерзостей жизни во имя высокой добродетели. Но он нашёл учеников, числом двенадцать, а, может, немногим больше, потому что сам он считал, что за ним идут бессчётные толпы. Но толпы эти следовали по своим делам и лишь порой, случайно пересекали свой путь с дорогой, избранной нашим героем. Но он тешил себя иллюзиями, полагая, что скор тот день, когда под его знамёна встанут многие племена и целые народы.

Но пришёл день, напоенный разочарованием. Однажды наш герой отрешился от грёз и взглянул на мир трезвым взглядом. И он понял, что надежды его тщетны, что племенам и народам нет никакого дела до его проповеди, чарующей и гневной. Он понял, что не достиг ни любви, ни почитания, ни власти. И он зарыдал. Это увидел его друг, называвшийся, подобно прочим, братом. Но этот друг и впрямь приходился нашему герою братом. О чём ты печалишься? — спросил брат. Наш герой поведал о своей кручине. Брат надолго задумался. Когда ж он отверз уста, глаза его были суровы, а губы подобны двум сложенным вместе отточенным саблям.

Есть лишь один способ получить всё то, о чём ты мечтаешь, сказал брат. Какой? — спросил наш герой. Ты должен оставить этот мир чрез позор и боль с тем, чтоб убогие люди возлюбили тебя, сирого и униженного, и оттого близкого им. Но я не хочу умирать! — возразил наш герой. А ты и не умрёшь. Ты будешь существовать, но только в другой форме. Это единственное, что я могу тебе посоветовать. Наш герой подумал и согласился.

С тех пор проповедь его стала яростной, а слова, обращаемые к толпе — резки. Он клеймил всех тех, кто был любим больше, чем он, оправдывая свою неприязнь к ним стремлением к смирению, нестяжательству и братству. Он возбудил ненависть любимых толпою, чего и добивался. Ему нужно было иметь вокруг себя много ненавидящих — это было частью плана. Одновременно он обретал навыки, давно утраченные его братьями. Он научился воздерживаться от вина и мяса, он стал различать шёпот ветра и перемолвы птиц, он понимал ночную жалобу шакала и тонкое блеяние агнца. Он обрёл ту великую способность, какой обладаешь ты, Один…

— Проникать через грани миров?

Голова моргнул, соглашаясь.

— Точно! Он нашёл свой Священный ясень, дорогу к которому не знал никто, кроме него. Обретя связь с миром, наш герой получил громадную власть, но он знал, что власть эта будет ещё большей, если ему удастся слиться с сущим, стать неотъемлемой частью его. А для этого нужно было отречься от бренной оболочки, именуемой телом. Для этого нужно было породить в себе ненависть, презрение и боль. И тогда он велел брату распять его на кресте, на том самом Древе, путь к которому был открыт лишь нашему герою. Ему не пришлось долго искать тех, кто исполнит вынесенный им самому себе приговор, ибо люди счастливы, когда причиняют боль. Он был повешен на крест и испытал великое унижение. А с ним пришли боль, презрение к людям и ненависть к ним. Отринув телесную суть, душа устремилась в поры Ясеня, пропитав каждую его частицу. Наш герой сам стал Ясенем, а Ясень стал им. Но это ещё не всё. Мало стать частью Ясеня, нужно, чтобы твои друзья помнили и славили тебя, ибо лишь через память возможно проникать из пор Ясеня в миры. Наш герой позаботился об этом. Двенадцать славили его, превознося его имя по городам и весям. А чрез их стало триста. А чрез пять — мириад. А спустя век — число стало бессчётным. Так появился Бог, взирающий на мир с кроны Священного ясеня. Так появился Бог, способный воздействовать на этот мир чрез любовь мириадов, питающих Бога верой, сочащейся сквозь поры Ясеня. Так появился Бог, про какого все позабыли, что когда-то он был человеком, величайшим из честолюбцев, каких только знал мир!

Голова закончил рассказ и вопрошающе уставился на меня.

— Любопытная история, — сказал я.

— Так вот, Один! — торжественно произнёс Мимир. — Ты можешь стать таким же Богом.

Я не сумел скрыть усмешки. Ловушка была слишком примитивной, чтобы я попался в неё.

— Я подумаю.

— Над чем здесь думать?! Разве не этого ты добиваешься?!

— Возможно и этого. Но я слабее твоего героя.

— Отнюдь!

— Слабее! — повторил я.

— Почему ты так считаешь?

— У меня нет друзей, какие пронесли б моё имя по городам и весям. — Я бесшабашно улыбнулся, хотя мне вдруг сделалось грустно. — Слишком большая роскошь в наше время — иметь друзей. Это, во-первых. А во-вторых, соглашаясь стать Богом, я тем