Сестра грифонам - Джен Уильямс

титана глупо и даже смертельно опасно, а еще он знал, что если кто и имеет моральное право судить других за убийство, то уж точно не он. Но гнев и страх, поселившиеся внутри него, искали выхода, и он не смог противиться их напору.

– Неужели вы все были такими кровожадными? – осведомился он. – Что ж, значит, Друиданнон не ошибся, когда стер вас с лица Эноны. Тайли, как ты понимаешь, не намерена выпускать из заточения твою верховную жрицу, несмотря на то… что случилось с Белизой. И что? Ты убьешь ее?

– Она – последняя, кого я могу убить.

– Тогда пытай ее. В моей профессии есть целые книги о том, как правильно и эффективно вытягивать информацию из заключенных. Способов много. Например, медленно загонять железные булавки под ногти. Прижигать ступни. Выкалывать глаз. Есть и более изысканные способы, один из них – накрыть лицо заключенного тряпкой и лить на нее воду. Звучит как пустяк, но на самом деле это настоящая пытка, уж поверь.

Каэто провел рукой по лбу, вытирая пот, и испачкал его зеленью.

– Сто лет назад жил один посланник, который изобрел множество пыток, связанных с муравьями и медом. Прямо помешался на них, если хочешь знать. Но тут есть одна проблема, как я уже не раз говорил императору: муравьев надо сначала найти или вырастить. Зачем тратить на это время, когда мокрая салфетка на лице дает не меньший эффект? – Каэто встретился взглядом с Феллдиром. – Я могу помочь, если хочешь.

– Ради твоей малышки, – проницательно обронил отаним.

От этих слов сердце едва не остановилось в груди Каэто, но он продышался и мрачно улыбнулся:

– Ради нее, да. Но ты ведь не пойдешь на это, правда? Ты не станешь убивать Тайли, не будешь заставлять ее делать что-то против ее воли. Почему?

Феллдир медлил с ответом. Каэто заметил, что титан не потеет и, судя по всему, не испытывает никакого неудобства от безжалостно палящего солнца, несмотря на свою бледную кожу и белые волосы. «Человек, будь он таким же светлокожим, уже давно получил бы солнечный удар», – подумал он.

– По той же причине, по которой я не остановил бы вас, если бы вы захотели покинуть Черный город сразу, едва вошли. Я давно уже пришел к убеждению, что надо позволить судьбе решать, получит Икарайн свободу или нет. Я отдал тебе свою кость, чтобы вы могли открыть дверь, но то, что будет дальше, зависит от твоей ведьмы. Икарайн не была… Ты не видел того, что видел я. Не видел тел, которые она развесила на каждом возвышении, не видел земли, скользкой от крови людей и титанов. Возможно, наше время кончилось, и все это должно остаться в истории, как и все мы. Я видел достаточно крови.

Несмотря ни на что, Каэто стало любопытно.

– А как же ты? Если ты не поможешь своей жрице освободиться, что ты будешь делать?

– Умру, – без колебаний ответил Феллдир. – Чтобы Черный город стал наконец руинами. Могилой. Лягу в каком-нибудь уголке, откуда видно небо, и буду ждать.

В голосе Феллдира послышалась тоска. Каэто стало неловко, и он, отвернувшись от титана, отправился назад, к дыре в городской стене. Феллдир догнал его через мгновение.

– Ты можешь заставить Икарайн вернуть Белизу? – прямо спросил его Каэто.

– Нет, – ответил Феллдир. – Не могу, пока она считает твоего ребенка ключом к своей свободе. Да и вообще она не из тех, кто выполняет чужие просьбы.

– Тогда какой от тебя толк? – буркнул Каэто и покачал головой. – Зачем я вообще с тобой разговариваю? Только время трачу.

– Эта девочка – твоя семья, – тихо сказал Феллдир. – Я еще помню, что это значит.

Каэто остановился у разрушенной стены, положив руку на горячие камни. Он все время мучительно думал о том, как испугалась Белиза, увидев тысячи жуков, ползающих по всему Подземелью, и что она почувствовала, когда они волной хлынули к ней, схватили и потянули вниз.

– У тебя здесь была семья?

– Небольшая, – ответил Феллдир. – Мы с моей парой много лет летали вместе. Но мою пару очаровала Икарайн с ее рассказами о том, что мы – истинные повелители Эноны.

Отаним говорил тихо, опустив голову так низко, что светлые волосы наполовину закрыли ему лицо.

– Я не верю, что в сердцах других таких же, как я, действительно жила ненависть к легкокостным или к другим титанам, но Икарайн предложила всем то, чего нам, видимо, недоставало. Новую цель. И возможную славу.

– Всегда найдутся те, кто думает, что они в большей степени заслужили то, что есть у других, – сказал Каэто, думая об империи.

– В общем, – продолжил Феллдир, – моя пара была с ней, когда Друиданнон, его братья и сестры возглавили первую атаку на город. Тогда многие погибли.

– Когда-то у меня тоже была семья, родители, – сказал Каэто. Душный и сырой воздух джунглей словно плавился от жары, и слова едва срывались с его губ. – Мы не знали богатства, но и от бедности не страдали. У моего отца была лавка, которая принадлежала еще его отцу, и мы все работали в ней. Иногда нам приходилось туго. Первое, что я помню из детства, это как я подметал в лавке пол и учился считать монеты. Это не всегда было легко, хотелось побегать, поиграть с другими детьми; но в конце дня мы все вместе сидели в комнате над магазином, ели и смеялись, вспоминали покупателей, посетивших нашу лавку в течение дня, обсуждали их проблемы. У отца была глиняная трубка, и, когда он начинал раскуривать ее, мама всегда прогоняла его из-за стола к окну… Но однажды пришла империя и объявила город личной собственностью императрицы, которой понадобилась земля для строительства обсерватории. Я тогда был еще ребенком. Нас выселили, и мы оказались на большой дороге, а нашу лавчонку – место, которое я знал лучше всего на свете, – снесли и сровняли с землей, как и все остальные дома в городе. Родители так и не оправились от этой потери. Так что Белиза – единственная, кто у меня есть. Ребенок, о котором я забочусь.

– И все же ты служишь своей империи, – тихо заметил Феллдир. – Несмотря на то, что она сделала с тобой.

Рука Каэто крепче сжала черный камень.

– Мои мать и отец не выжили в Стратуме, а я выжил. И даже создал там нечто новое. Белиза – его часть.

– Что ты теперь будешь делать?

Каэто повернулся к титану, сохраняя бесстрастное выражение лица.

– Я продолжу служить. Что мне еще остается? Ты как никто другой должен меня понять.