Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

к равновесию. Он оказался прав в своих расчётах: даровав Сципионам великую честь выставить их своего рода лучшего гражданина, римляне иную великую честь оказали иному роду: главнокомандующим на войну против варваров был назначен старик Кунктатор, избранный диктатором. Сципион сделался начальником конницы. Над ними обоими маячила тень второго помощника — великого Ганнибала…

18.3

То было славное время, и весла кораблей пенили воду. Сотни скользких, медноклювых рыбин, срывающих пену с барашков волн. Они бороздили морские просторы, подобно стаям акул хищно налетая на встречные суда. И с треском разлетались борта, ломались, словно соломинки, весла, падали мачты с разодранными в клочья парусами. И лилась кровь.

То было славное время...

Талассократия, о ней мы уже говорили. Слово скользкое и рычащее, подобное свирепой коварной мурене. Оно означает владычество над морем. Владычество безраздельное и непоколебимое.

Критская держава Миносов была первой в истории талассократией, но время её прошло, величие кануло, и Крит замер, погрязнув в мелких распрях ничтожных династов. История Крита классической эпохи — эпоха ничтожества, когда критян в мире считали лжецами, когда великий допрежь остров не дал ни одного имени, достойного упоминания историка, исключая разве что славное имя Филопемена, наёмником оттачивавшего на древнем острове мастерство воина и полководца.

И всё! Эллинов Крит не интересовал. Персы до него дотянуться были не в состоянии. Римлян и карфагенян, увлечённых борьбой за плодородные сикелийские равнины, судьба Миносова острова тоже не занимала. Никому не было дела до Крита, как спустя всего век никому не будет дела до Эллады и Карфагена, а спустя тысячелетие лишь верующие в Христа будут помнить славное имя Рима. Обидно? Но это жизнь. Время ломает память, течение его изменяет сам лик земли.

Уже невозможно было найти развалин древнего дворца, ещё видных пару столетий назад. Лишь одичавшие козы бродили по заросшим терниями холмам, по склонам которых то там то здесь угадывались жёсткие ребра рассыпавшихся стен. Эти холмы пользовались дурной славой. Ходили слухи, что здесь живёт чудовище, питающееся человечиной. Местные жители предпочитали обходить развалины стороной. Незваный гость был редкостью в этих краях. Тем более иноземец.

Он был высок, пожалуй, непомерно, могуче скроен, с лицом холодным и властным, изуродованным по долгим шрамом, который, впрочем, мрачную красоту не портил. Дорогой сиреневый плащ свидетельствовал о высоком положении гостя. Ориентировался иноземец не то чтоб свободно, но не выказывая ни суеты, ни опасений. Неторопливо побродил по холмам, пока не нашёл едва приметную, прикрытую колючим кустарником расщелину, спокойно, не опасаясь боли, раздвинул шипастые ветви и шагнул в темноту.

Тьма пожирала — страхом и бесконечностью. Однако гость тревоги не выказывал. Напротив, шагал он уверенно, словно уже не раз бывал здесь. Впрочем, и впрямь бывал — когда отсыревшие стены покрывали чудесные фрески — яркие, напоенные движением, когда по бесконечным коридорам сновали шустрые служанки с кувшинами вина и подносами, заполненными сладкою снедью. Всё это было!

Тоннель постепенно расширялся, утрамбованную землю сменила каменная кладка, созданная руками неведомых мастеров. Узкий лаз растёкся в подземную галерею, облицованную шершавыми базальтовыми плитами, по какой мог бы свободно идти не только человек, но даже слон. Но, право, этот коридор предназначался не для слона, но для существа, габаритами слону не уступавшего.

По мере удаления от поверхности земли коридор становился всё более путанным. Он то и дело распадался на ответвления, многие из которых обрывались бездонными провалами, дышавшими зловонными испарениями. Человек в сиреневом плаще не колебался, выбирая путь: было видно, ему не раз приходилось бывать здесь, он точно знал конечную точку своего путешествия.

Тоннель привёл его в просторную залу, возникшую по воле природы, но оформленную умелой рукой человека. Неровные изначально известняковые стены были обтёсаны резцом, а местами и отшлифованы, местами виднелись ниши, заполненные самыми разнообразными вещами — то, что когда-то считалось сокровищами, способными привести в восторг любого ценителя красоты: гобеленами, мраморными статуями, ларцами из слоновой кости, картинами, оружием. Сейчас гобелены истлели, красочный слой полотен обратился в пыль, покрывшую потускневший от времени мрамор, потрескавшуюся слоновую кость. Время не пощадило и великолепного оружия, истончившегося ржавчиной и медною зеленухой, лишь золочёные рукояти мечей и боевых топоров сияли равнодушным свидетельством вечности.

Иноземец миновал залу, перейдя в следующую, гораздо меньшую, наполненную совершенно беспроглядной тьмой. И ещё — здесь стоял густой запах — непередаваемой странный, человеческому нюху омерзительный, но для гостя оказавшийся почти приятным, заставивший широко ухмыльнуться. Тот повёл носом, совсем так, как это делают кошка или собака, и бросил, негромко, зная, что будет услышан:

— Ну, выходи, нечего прятаться! — Ответом было молчание. — Выходи! Выходи! — настойчиво попросил гость, небрежно прибавив:

— Или боишься?

— А если и так?! — послышалось из темноты.

— В таком случае ты б не спросил.

— И то верно.

Послышался звук — не то шаги, не то шарканье: хозяин объявил себя.

Он вышел из темноты в темноту, но гость знал, что повелитель подземелья причудлив обликом. В представлении человека то был кошмарный монстр, породить которого могли лишь слияние стихий Космоса и Земли. Уродливая морда его выражала неземную свирепость и неземную же мудрость. Впрочем, рассмотреть её мог разве что гость, видевший в кромешной тьме равно, что днём.

Хозяин подземелья потянул воздух, словно желая убедиться, что пред ним стоит именно тот, кого видят его разрывающую тьму глаза, после чего неторопливо устроился в приставленном к стене гигантском, необычной формы кресле, удобном более животному, нежели человеку. Гость без излишних церемоний уселся в кресле напротив, одном из двух, что были отделены от хозяйского овальным, неразличимого в темноте чёрного цвета столом.

Какое-то время, неопределимое в мертвенном воздухе, оба молчали, словно принюхиваясь — гость к хозяину, хозяин к гостю. Потом монстр проговорил, без слов, но наполнив залу глухим эхом:

— Как поживаешь, Русий?

— Неплохо, ублюдок.

Удивительно, но хозяин не обиделся на эти слова, а лишь попросил:

— Не называй меня так. Мне неприятно. Зови меня: нелюдь. Это точнее определяет мою суть.

— А мне нравится называть тебя ублюдком, объявленным на свет без родителей! Разве это не определяет?! — откликнулся гость, заранее настроенный на раздор.

Монстр вновь не обиделся, лишь хмыкнул.

— Сдаётся, лучше не иметь родителей, чем иметь такого, как у тебя.

Русий подумал и почему-то не стал спорить, сообщив:

— Ты нужен мне, Турикор!

— Как это мило с твоей стороны: вспомнить моё имя! — съязвило чудовище. — Как сладко звучит: Турикор! Я уже стал забывать его! Спасибо хотя бы за это!

— Только за это! — откликнулся гость. — Если бы мне не понадобилась информация…

— И что? Ты не