Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

выбросила из седла под копыта коней. Схожая участь постигла ещё с тысячу неудачников, но большинство спаслись. Хлеща изо всех сил ребра коней, они ушли от реки к Салоне. Туда сбегались немногие уцелевшие — в числе куда меньшем, чем того можно было бы ожидать. Из вышедшей на поле армии спаслась едва ли пятидесятая часть. Ещё около восьми тысяч сумели выбраться из лагерей, когда сделалось ясно, что катастрофа неминуема. Здесь стали рядить, что делать дальше. Командование остатками войска принял Клавдий Пульхр, славный лишь тем, что не единожды был бит Ганнибалом. Пульхр принял решение спешно отходить на север — к венетийским болотам. Не дожидаясь утра, воины оставили лагерь и двинулись в долгий путь. Нумидийские эскадроны получили приказ прикрывать отход.

Настроение бравых парней было отнюдь не бравое. Наёмник хорош в победоносной войне, захватывая добычу, или, на крайний случай, в равной, получая при том щедрую плату. Когда же добычи нет, а вместо жалованья кормят обещаньями, когда враг норовит вот-вот отнять самое ценное — жизнь, наёмник становится плохим воином. Он пребывает в скверном духе, он недоволен и ворчит на начальство.

— Нет, добром всё это не кончится, — процедил Гиемпсал, адресуя своё предостережение неторопливо рысящему подле Буципсе.

— Точно, не кончится! — согласился тот. За минувшие десять лет Буципса подрастерял не только большую часть приобретённых трофеев — браслетов и колец, но и присущий ему оптимизм. Вдобавок к этому он лишился половины зубов, облысел, сохранив лишь крохотные островки пегой растительности, забавно торчащие за ушами. Товарищи за глаза именовали его летучей мышью — вышеупомянутые островки и впрямь походили на мышиные крылья.

— Если так пойдёт и дальше, нас точно угробят, — меланхолично продолжал развивать свою мысль Гиемпсал.

— Что лично меня вовсе не радует!

— Отсюда вывод… — Ойкнув, Гиемпсал пришлёпнул ужалившего его в бедро овода.

— Какой? — полюбопытствовал Буципса.

— Надо что-то придумать, дабы изменить нашу жизнь в лучшую сторону.

Буципса шмыгнул крохотным, покрасневшим от палящего солнца носом.

— Один раз уже придумали и видишь, чем всё это закончилось!

Действительно, переход на римскую сторону ещё недавно представлялся весьма разумным решением. Римляне ценили всадников из Нумидии, нуждаясь в стремительной кавалерии, а кроме того используя их бегство от Ганнибала в качестве действенной агитации, разлагавшей неприятельскую армию. Но потом они вдруг замирились с карфагенянами и присоединили своих нумидийцев к эскадронам, сражавшимся под знамёнами Ганнибала. Их уже водил в бой не старик Махарбал, почивший и с почётом погребённый в кампанской земле, а юный Масинисса, царский сын. Сохранившие верность Ганнибалу с недоверием посматривали на своих соплеменников, изменивших данному слову. В перебежчиках они видели причину многих своих бед, отчего отношения между бывшими кровниками были отнюдь не родственны. Нумидиец, верный присяге, норовил уязвить изменника, тот огрызался. Дело доходило до оружия, так что римляне, в конце концов, развели ганнибаловых наёмников и перебежчиков по разным эскадронам, что не прекратило вражды. А тут в сражении случилось так, что основной удар приняли на себя эскадроны из пунийского войска, римские ж побежали почти сразу, понеся потери куда меньшие, чем друзья-соперники. Оттого отношения стали прохладнее снежных шапок гор Атласа. На предыдущей стоянке не досчитались нескольких воинов из числа перебежчиков. Тут же послышались крики, что те убежали к варварам. Заблестело оружие. Тонкие полоски мечей угрожающе запластали воздух. Дротики не швыряли, сознавая, что тогда уж точно не избежать кровавой бойни. А потом дозорные привели в лагерь лошадь одного из исчезнувших. Седло было в крови. И можно было только гадать, чьей жертвой стал неосторожный перебежчик — неслышно подкравшегося к лагерю варвара или же собственных товарищей, покаравших за измену. Всё это наводило приятелей на известные размышления вполне определённого свойства.

— Откуда мы могли знать, что римляне и карфагеняне споются! — пробормотал Гиемпсал. — Кто мог подумать, что два ворона способны ужиться в одном вонючем гнезде?! Но теперь выход мне представляется очевидным. Причём единственный.

— Ты думаешь о том же, о чём и я? — спросил Буципса.

— Полагаю, да. Раз уж у нас нет возможности убраться по добру по здорову в родные края, следует сохранить себя для возвращения, сражаясь на той стороне, что дарует поболее шансов сохранить жизнь. Эти варвары умеют сражаться!

— Это я видел. Так что решим?

— Ночь покажет, — уклончиво ответил Гиемпсал.

На ночь в караулы былых перебежчиков не ставили, не доверяя. В посты назначали римлян, дозоры несли нумидийцы, верные Ганнибалу. И было непросто выбраться из лагеря, да ещё и увести лошадей. Конь — друг, с каким нумидиец не расстанется даже под смертным страхом. Конь больше, чем друг…

Друзья — люди и кони ушли по лощине, прямо между холмами, на которых стояли посты. Оружие, чтобы не звякало, обмотали тряпьём, копыта коней обернули лоскутами плащей, морды, чтоб не заржали, накрепко стянули уздой. Прошли по лощине призраками — два смуглых до черноты человека, ведущих на поводу двух вороных коней. Нелегко поймать чёрную кошку в темной комнате, особенно если её там нет. Римлянам эта задача оказалась не по зубам. То римлянам…

А вот соплеменники не подвели! Зоркие даже в кромешной ночи дозорные нумидийцы всё же сумели различить по гаснущим одна за другой по гребню холма звёздам вкрадчиво ползущие силуэты. Тревогу поднимать не стали, ибо обучены были тому же дару передвигаться бесшумнее кошки. Словно пять ягуаров разом прыгнули отовсюду на уже переводящих дух побратимов. Прыгнули, вцепились, не позволяя извлечь клинки. Неравная борьба длилась недолго. Скоро Гиемпсал и Буципса лежали, спелёнатые по рукам и ногам прочными путами в той самой лощине, по которой рассчитывали уйти на новую службу. Никто не корил их, никто не пытал. Дозорные просто ждали рассвета.

Когда ж солнце высунуло из-за холмов самые спорые блеклые спросонок лучи, лощина наполнилась гулом. Подобный производит идущая на рысях конница — многие алы. Гул нарастал, покуда не показались первые всадники. Впереди шли дозорные, за ними длинною вереницей — поджарые, как один, смуглые воины на поджарых конях. Один из сторожей подбежал к высокому с властным лицом юноше, восседавшему на великолепном жеребце. Белый бурнус всадника неотличимо сливался с шелковистой кожей его скакуна, превращая его в причудливого кентавра, словно выточенного из слоновой кости с лицом и руками, инкрустированными эбеновым деревом. Всадник перекинулся с дозорным несколькими словами, после чего направил коня к покорно дожидавшимся своей участи побратимам.

— Шли к варварам? — коротко бросил он.

— Да, Масинисса, — пробормотал в ответ Гиемпсал, невольно бледнея. Отважный сын царя Массивы пользовался славой скорого на расправу.

— Нехорошо, следовало б вас распять, как изменников, но, что поделать, все