Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

уж греха таить! Именно в такую Леду я и был влюблён. Любая иная женщина не привлекла б даже мимолётного взора. Обладая Силой, неизменно обращаешься к подобным себе, одних воспринимая со снисхождением, других с восхищением.

Рва-у! Когда-то я восхищался отцом, позднее, заматерев, перестал воспринимать его как могущественнейшего, разочаровался и, похоже, именно оттого возненавидел. Что поделать — зрентшианец стремится к близости лишь с сильнейшим, чем сам, хотя порой и принимает этого сильнейшего, по незнанию, покровительственно. Я именно покровительствовал Леде, обучая её владению Силой, пока не обнаружил, что в этом умении она мне не уступает. Тогда-то и закралася тень подозрения, что она сильнее, просто скрывая это. Тень…

Признаться, мне нравилась сама мысль, что она может оказаться сильнее. Моя ненаглядная женщина с колдовскими глазами. Трепетное отношение к чаду, нежданно-негаданно превзошедшего породителя. Подозревая, что Стер Клин где-то в сокровенной глубине чёрной души любил своих беспутных сынов, обрётших силу, несравнимую с отцовской. Наверно, именно потому он постепенно становился слабее нас: меня и Оролона. Наверно, потому я уступил Леде, поддался её очарованию и дал уложить себя на лопатки, посадившись на цепь.

По самому закону жизни я должен был возненавидеть ту, что победила, раздавила, унизила, не удостоив даже честной смерти. Я ощущал эту ненависть, ненавидя так, как то умеем делать одни лишь мы, зрентшианцы. Ненависть — великое чувство — величайшее, ибо дарует силу, восстанавливая силу утраченную. Я ненавидел, и кричал о своей ненависти! Ненавидел до тех самых пор, пока не заглянул в васильковые глаза и в них не утонул. И тогда мне захотелось завыть, как выл всего лишь недавно — ради единого лишь, чтобы она потрепала меня лёгкой рукой по топорщащемуся дикой шерстью загривку. Постыдное, но такое сладкое чувство! Отец уловил его. К великому стыду моему — уловил! Почувствовал. На то он и отец. На то он и испытал её чары прежде меня. Он не говорил о том, но, думаю, тоже подставлял загривок, и был в отчаянии, когда утратил саму возможность это делать.

Потом-то он сумел преодолеть её чары. Хотя и не до конца, иначе не стал бы творить артефактов, как две капли воды похожих на Леду. Сколько он изваял их за то время, что нас не было на Земле, никто не скажет. Да и неважно. Я в те времена был счастлив, как никогда. Мы путешествовали по мирам, наслаждаясь обретением знания и любовью. Нет, всё же наверно я наслаждался любовью, Леда же — обретением знания. И ещё Силы. Она испила меня до конца и, уверовав в то, что готова к Игре, уговорила вернуться на Землю — как раз в тот самый миг, когда мои дорогие родственники затеяли передел власти. Теперь не сомневаюсь, она внимательно следила за событиями на Земле и объявилась здесь именно в тот миг, когда вмешательство сделалось необходимым. Она ловко пряталась за моей спиной, приготовив на случай поражения, пути для бегства. На самый крайний, ибо в победе, подозреваю, едва ли сомневалась.

Это была её победа, хотя и я, и мой дядюшка Арий приписали её себе. Её — несравнимой девушки с бездонной синевы очами! С каким бы наслаждением я растворился б в них вновь! С каким бы наслаждением я б выжег их!

Вот и стоит определиться: чего же я желаю больше — утонуть или выжечь! Обратиться в преданного пса, зовущегося Волком, или же вернуть волю властелина, пред которым отступали подобные, даже мнившие себя могущественнейшими.

Цепь давила бархатным галстуком, прельщая безмятежным наслажденьем в васильковом омуте. Глаза — их невозможно забыть. Я пытался уйти прочь, но они упрямо обращали к себе, тянули, звали, что-то обещали — и неважно что! И невозможно даже представить саму крамольную мысль восстать против этих всемогущественных глаз. Нелепо даже подумать о том. Чем сильнее я пытался убежать, тем стремительнее они настигали, настойчиво приманивая совершенством, покоем неистовой страсти, обещанием любви. И разум сознавал: не стоит верить: любое совершенство — относительно, оно есть иллюзия; страсть не дарует покоя, любовь, увы, не вернуть. Не вернуть — лишь жалкая любовь признает побеждённых. Я не искал и намерен искать подобной любви. Разум вопиял! Но сердце упрямо противилось, неистово толкая кровь по всем положенным желудочкам и аортам; оно — не от разума, сердце! Оно могущественнее разума, сильнее, ибо боготворит силу любви, в то время как разум — нелепого убежденья, представляющегося истиной.

И сердце одерживало верх, как вдруг ниоткуда — можно подумать ниоткуда, хотя я именую это транссофическим континуумом — прямёхонько в мозг вонзилась невидимая стрела, кратко впрыснувшая в сознание одну-единственную фразу:

— Оракул мёртв!

И победно взвыл разум, нещадно стискивая сердце рвущими плоть щипцами. Леда первой начала войну. Начала, поманив миром. Солгала, предав вновь! И теперь не было отступления к вожделенной мечте о ласковой длани, треплющей волчий загривок. Теперь не было выбора. Теперь была лишь война.

Единственно лишь война!..

18.7

Улицы затерявшегося в песках городка Омбос привычно пустынны в сию пору — в полдень ровно посередине лета, обжигающий огненным пеклом: солнечным взором, удушающим дыханием пустыни. Полдень этого дня ворвался в Омбос ещё и песчаной бурей. С мгновение назад воздух был напоен неподвижным, зримо переползающим от стены к стене маревом, как вдруг взорвался разъярённым смерчем. Колкие дробины песка вонзились в лица и руки немногих устроившихся в уличной пыли людей, слепя, норовя забить рот и нос, проскользнуть под одежды. Зеваки покатились по земле в тщете спрятаться в какое-нибудь укрытие, поплотнее прижаться лицом к спасительной поле туники.

Буря бушевала недолго и утихла столь же внезапно, как началась. Растаяла без следа, оставив после себя кучи песка да застывшую точно посреди улочки женщину. Была она невысока и привлекательна собой, с лицом настолько запоминающимся, что увидев его однажды, невозможно было забыть впредь. Один из ошеломлённо поднимавшихся с земли зевак мгновенно признал гостью, бросился к ней, сложился в низком поклоне. Женщина протянула руку, и горожанин, чей профиль на удивление был похож на морду испуганной крысы, почтительно приник губами к изящно витому перстню со львом, разрывавшим витую кольцом змею.

— Пошли! — коротко велела гостья, она же Леда.

Человечек послушно засеменил по улице, то и дело оглядываясь. Но гостья не отставала, быстрыми шагами следуя за провожатым. Она не сразу припомнила узкую улочку, но с первого взгляда признала дом. Кивком головы отпустила слугу. Человек, похожий на крысу, изогнулся змеёй, достал лбом самой земли и исчез. Леда негромко постучалась

Дверь