Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

— Он тоже не хочет с тобой говорить! Шеллаур! Шеллаур, очнись!

Что произошло дальше, оказалось неожиданным для отца-зрентшианца. Чёрный Человек вздрогнул, освобождаясь от наваждения, перевёл взор на отца и… Его не стало. Бокал из растворившейся в ничто руки покатился по покрывалу, оставляя за собой стремительно расплывающуюся алую полосу.

— Что ты сделала с ним?! — закричал ошеломлённый случившимся Командор. — Да ты…

— Остынь, старичок! — отрезала Леда, взор её был задумчив. Потом она улыбнулась — ослепительно, обворожительно, победоносно. — Я просто поменяла вас местами! Всё будет хорошо! Для меня… — Засмеялась, прибавила: — И да спокойной ночи тебе, Командор…

18.6

Рва-у!

Впору вновь завыть! Сдаётся, не расстаться уж впредь с волчьим воем! Сдаётся…

Бежал! Стыдно в том сознаться, но бежал, подобно пресловутому зайцу. Черт возьми, волком на цепи ощущал себя куда более отважным, чем, вернув суть, столкнувшись с Ледой. Вновь испытать на собственной шкуре силу её маетных глаз, от которых нету спасения. И объяснения этой силе нет! Какие-то глаза, пусть самые прекрасные на свете, ломают напрочь волю зрентшианца, какую способна оспорить лишь подобная воля или нечто столь же могущественное, чему нет названья. Может быть, время? Время ломает всё, стирая неприметными, едва покалывающими песчинками мгновений. Но разве время властно над тем, кто повелевает им?! Или же мы в своей непомерной гордыне всё-таки ошибаемся и, повелевая временем, на деле являемся лишь жалкими игрушками этого самого времени, старикана Кроноса, несущегося на крылах со смертельным серпом в руках? Не дать ответа. Стоит ли его давать?

Время… Васильковые глаза непременно покорили б и его. Непременно покорят. Если уже не покорили. Ещё немного — и они засосали бы меня. Целиком! Словно зыбучий песок неосторожную тварь, мягко покалывая песчинками исчезающих мгновений. Странно: отчего-то песок устанавливает необъяснимую связь между Ледой и временем. Не обратилась ли наша красотка в самое время? Или же время некогда телесно объявилось в мир в чарующем и смертельном облике Леды?!

Тема для размышлений! Пустых. Хотя здравое зерно здесь присутствует. Любой из Посвящённых, особенно ранга Магистров, в ладах со временем. Каждый из нас опасается его лишь потому, что время конечно. Чтобы там не говорили теоретики космогоний, время рано или поздно кончается, ибо, существуя, зависит от объекта этого самого существования. Вне зависимости от категории того самого объекта. Со смертью солипсической твари, осознающей себя абсолютной уникальностью, кончается время — личное время твари. Прочее время продолжает существовать, но это несколько иное время — время страдающее, испытавшее боль, ибо времени невысказанно больно, когда им пытаются манипулировать. С гибелью галактики исчезает галактическое время. Это уже катастрофа, близкая к ко'ллапсу. Колла'пс времени ж наступает, когда умирает Вселенная. Уходит, растворяется, исчезает — сие событие не определить. Так или иначе, перестаёт быть.

Всегда хотелось знать — что дальше? Быть может Антивселенная? Так полагает дорогой папаша, редкий оптимист во всём, что касается его шкуры. Он, похоже, не прочь бы существовать в любом состоянии, даже с приставкой анти. Антипапа! Звучит. Один мой знакомый, чьё имя стараюсь не поминать всуе, полагал, что в момент исчезновения Вселенная в тот же миг возрождается обратно. И снова катит по раз и навсегда начертанному кругу, до мельчайшей детали повторяя самоё ничтожное предначертание. Когда я сказал, что его идея припахивает богом, он оскорбился, впрочем, опровергать не стал. Мне нужна была его воля, хоть он и считался моим другом. Хоть и считался… Пожалуй, всё же приятелем — зрентшианцам друзья не положены. Хоть мой позабытый приятель и был необыкновенно силён, — он нередко развлекался тем, что зажигал звезды, мня себя творцом, — он проиграл: вера в неизбежность возвращения подточила его волю. Его останки растворились в пустоте меж двух оранжевых солнц. Если он прав, и всё вернётся на круги своя, наступит миг, и он вновь будет философствовать и зажигать солнца, а в следующий я испепелю его. Занятно! Не хотелось бы, чтоб такой миг настал. Повторяться — скучно!

Пусть всё вернётся, но именно все, а не частное. Не хочу вновь топтать мир в облике Шеллаура, Чёрного Человека и Волка. Волка? Отчего-то казалось — огненного великана. Отчего? Если уж будет даровано право выбирать, предпочёл бы объявиться звездой — огненно обжигающей протуберанцами, с холодным равнодушием одаривать теплом. Впрочем, звезда — тоже ничто. Трудно вообразить объект, какой бы достоин быть отождествлённым с моей скромной персоной. Разве что сама Вселенная. Но каждая тварь и есть Вселенная, хоть и в миниатюре — противоречивая, мятущаяся, на всех крылах летящая к собственной гибели.

Так что лучше не быть вовсе — не тревожить воплями воздух или отсутствие оного. И пусть вертится по новой круг бытия, пока его, наконец, не пожрёт насовсем очищающий огнь, какой и есть единственно ценность из всего сущего.

Леда, интриганка, зная о моей вере в великий огонь, она затолкнула меня в шкуру Волка, явно в издёвку назначив на роль вершителя судеб огненного Сурта — ничтожного артефакта! На роль, самим смыслом существования отведённую мне! Она явно замыслила эту пакость давно, быть может, сразу же после победы в предшествующей Игре.

Конечно же! Тогда мы как раз праздновали победу. Леда была хороша, как никогда. Я был счастлив. Над головой сияли, кажется, сразу два солнца. Я вытащил из какого-то отражения пару громадных золотистых кошек, какие тут же принялись резвиться между деревьев. Леда с усмешкой разнообразила пасторальный пейзаж грудами изуродованных тел. Разговор, поначалу невинный, зашёл о том, что делать с побеждёнными. Ах, если я знал, что она в тот миг уже приписала к проигравшим заодно и меня! Но идиот, я сам предложил ей изобрести наказание для отца! Тогда она и заговорила о причудливом мире, населённом людьми, богами, карликами и великанами. Тогда-то она упомянула имена Сурта, Одина и Волка. Помню я беззаботно смеялся над её неистощимой фантазией, не подозревая, что в тот самый миг мне стоило скалить зубы. Леда сама назначила миг, когда мне предстояло оскалить клыки. В один из последующих дней она поднесла мне вина, после чего я обнаружил себя сидящим на цепи философствующим Волком.

Особого зла она конечно мне же не желала. Ей просто требовалось на время вывести меня из игры, ибо эту Игру она намеревалась вести соло, даже не опираясь на помощь союзников, а повелевая. Это в её характере — я не вправе её судить. Возможно, именно этим — властолюбием и коварной непредсказуемостью — она мня всегда привлекала. Чего