Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

class="p1">И все обратили взоры к юному Публию — немудрено, если за него ратовал его недоброжелатель. Этот Публий был юношей ничем не примечательным, подвигами не отмеченным, в скандалах не замеченным. Его руки не были запятнаны грязным златом и пролитой кровью — где уж найти чище!

Публий Корнелий Сципион — не вошедший в историю, а его тёзка — и стал тем самым избранным, что должен был встретить Священную Матерь. Именно он вышел на корабле в море навстречу судну со святыней. Именно его поджидали на берегу многочисленные граждане Рима, пришедшие, дабы лично засвидетельствовать своё участие в столь знаменательном событии.

Стали подле устья Тибра густыми толпами — знать чуть свободнее, чернь — в стороне, плотной, взволнованно колышущейся массой. Был здесь и Фабий в сопровождении верного Катона. К ним в расчёте на мелкую милость пристроился старик Невий, никчёмный поэт, воспеватель чужих подвигов, по воле народа вместе с другими преступниками освобождённый из тюрьмы, куда угодил за насмешки над многими патрициями. Более прочих от Невия доставалось Метеллам и Сципионам, отчего он был вправе рассчитывать на снисходительное покровительство их недруга Фабия. Изборождённое бороздами морщин лицо поэта было сурово, в руке он держал футляр со свитком, на поясе висели чернильница и перо, будто рифмоплёт намеревался тут же, на месте запечатлеть для потомков знаменательное событие. Впрочем, будучи человеком неглупым, прошедшим едва ль не с начальных сражений всю первую войну[9K26], Невий пользовался известной симпатией у Фабия, своего ровесника, рьяно отстаивавшего доблесть отцов пред вызывающей нахрапистостью сыновей.

Потому-то Фабий просто, по дружески протянул отощавшему пииту флягу с добротным густым вином с собственного виноградника: день был промозглый, не мешало согреться. Невий, не чинясь, принял, сделал несколько глотков, покосился на стоявших неподалёку тесной кучкой аристократов, посреди которых нетрудно было различить острый, с хищностцой, профиль юного Сципиона, сына Публия.

— В их стане радость! — пробормотал он, возвращая флягу. — Не понимаю, достойный Кунктатор, отчего ты проявил такую снисходительность к этому мозгляку, сыну пьяницы Гнея!

Патриций принял флягу, тщательно отёр горло, отхлебнул, слегка поморщился.

— Причём здесь этот юнец! Какая разница, кто вытащит на берег этот камень.

— Но разве это не богиня?

Фабий дробно рассмеялся.

— Как богиня может быть камнем?! Это то, что почитают богиней, а на самом деле — обычный обломок скалы.

— Ну не скажи! Говорят, он странен на вид.

— По-твоему любое странное достойно зваться богом?!

Поэт, гордившийся славой вольнодумца, но в душе человек суеверный, не стал спешить с ответом, после немалой паузы выдавив:

— Об этом непросто судить.

— Так не суди! Всё это — суеверия, причём опасные, но в сей час необходимые. — Фабий сдавленно закашлялся, с мучительными всхлипами втягивая воздух: в последние годы он мучился болезнью груди. Стоявший чуть позади проконсула Катон осторожно похлопал его между лопатками. Фабий плюнул слизью, после чего благодарно коснулся руки помощника. — Всё это чепуха, но в нашем случае Городу весьма полезная. Этот жрец, — Фабий кивнул головой в сторону стоявшего неподалёку в окружении матрон бритоголового человека, — не знаю, кто он там, но он пришёлся очень кстати. Он подарил народу надежду на помощь богов в тот миг, когда люди на богов перестали надеяться. Это поможет квиритам уверовать в собственные силы, придаст воинам духа. Мы пойдём на решающую битву уже не с Юпитером, к нам в прежние годы равнодушным, и не с Марсом, душою изменчивым, но с Матерью, какая всегда благоволит к своим порождениям. Она покровительствовала троянцам, поможет и их потомкам. Ничто не вдохновляет на битву сильнее имени матери. Мы всегда сражались за очаги и за отцов, не признаваясь себе в том, что бьёмся за женщину в любом выражении: мать, тебя породившую, жену, явившую на свет твоих детей, дочь, как лоно для продолжения рода. За это любой готов стоять до конца, ибо мать — начало всему. Поэтому этот камень — дороже самого большого куска золота. Он нужен нам... — Фабий вновь закашлялся, оборвав речь.

— Но зачем ты даровал честь внести его в город никчёмному юнцу из числа людей, с тобою всегда враждовавших, причинивших тебе немало зла, опровергающих саму твою славу?!

Патриций выплюнул воздух вместе с новым комком слизи.

— Что он значит, какой-то юнец! — пробормотал он через поднесённый к губам рушник, услужливо поданный Катоном. — Пускай Корнелии порадуются. Мир устроен так, что рано или поздно устремляется к равновесию: потребовалось немало лет, чтоб я удостоверился в этом. Обретая одно, непременно теряешь другое. Я даровал им это одно, теперь…

Фабий не договорил, многозначительно улыбнувшись. Тем временем вдалеке показался корабль, шедший к берегу с распущенными парусами. В толпе раздались приветственные крики. Более прочих усердствовали Корнелии и их прихлебатели, уверовавшие в наступлении своего звёздного часа. Они орали, махали руками. Махал и Сципион-сын. Фабий заметил, что тот нет-нет, да поглядывает в его сторону. Старик презрительно сплюнул.

— Радуйся! Он рассчитывает получить начало над войском, какое отправится навстречу варварам оборонять пределы Италии! — процедил Фабий. Катон не преминул отметить, что в желчных словах консуляра отчётливо различимы злоба и зависть. — Сопляк! Он слишком много о себе мнит! В его-то возрасте рассчитывать на почёт, какого удостаиваются лишь самые искушённые и умудрённые сединами мужи! Пусть не надеется!

Фабий умолк и соизволил махнуть рукой, выражая свою радость по поводу происходящего. Корабль подходил к берегу. Вот упала вниз сходня. Публий Сципион, юноша субтильный, наружности нежной, осторожно сошёл по ней, неся на вытянутых руках ларец. Его приняла дородная матрона Клавдия, женщина репутации весьма сомнительной, что доказать, впрочем, никто не сумел, но характера и внешности выдающейся. Приняла осторожно, понесла, сопровождаемая толпой прочих матрон и сенаторами по дороге в Город. Следом повалил и народ — сначала сенаторы, потом плебс. Фабий приотстал от общей процессии, не находя удовольствия идти рука об руку с ликующими Корнелиями. Он даже позволил себе присесть и испить вина, после чего взгромоздился на коня, подведённого слугами. Катон и поэт шли по обе стороны от патриция. Невий всю дорогу пытался разговорить умолкшего Фабия, Катон, как и подобает верному другу, остерегал подвыпившего старика от нечаянного падения.

Шли много часов — по неровной Остийской дороге, потом по извилистым удочкам Рима, встречавшего ладанным дымом и вонью из грязных харчевен. Ларец с богиней утомлённые долгой дорогой матроны тождественно внесли в храм Победы, где уже накрыли столы для лектистернии.

Квириты ликовали, словно уже отразили врагов. Ликовали и Корнелии, словно бы Сципион получил назначение главнокомандующим. Оставался спокоен лишь похаркивавший в рушник Фабий, знавший, что мир извечно идёт