Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Очень скоро Катон сделался столь близок к консулу, что тот предпочитал расторопного помощника собственному сыну, не скупясь на похвалы, что для Фабия обыкновенно было непозволительной роскошью.

Город готовился к обороне от варварского нашествия, привлекая для того все наличные силы. После катастрофы, приключившейся в Иллирии, под знамёнами оставалось десять двойных легионов, расквартированных в Италии. Ещё три легиона привёл из Иберии Публий Сципион, совсем ещё юнец, но уже прославляемый народом и сенатом. Ганнибал, лишившийся отчего дома и армии, полёгшей подле Нароны, спешно навербовал тридцать тысяч галлов, переметнувшихся на сторону карфагенян италиков, бежавших с Балкан греков и македонян. Призыв, брошенный по городам и весям, дал ещё восемьдесят тысяч новобранцев. Не забыли и об удачном опыте привлечения в войско рабов. В легионы зачислили без малого сорок тысяч сильных мужчин, захваченных в войнах с иберами, галлами, иллирийцами, греками, карфагенянами или купленных на невольничьих рынках.

Войско собрали грандиозное, равного какому никогда ещё не было. Теперь гадали, кого ж поставить во главе легионов. Лучшим полководцем, несомненно, был Ганнибал, многократно побеждавший и ни разу по-настоящему не битый. Но поставить во главе римской армии злейшего врага Отечества, лишь по стечению обстоятельств записавшегося в друзья… Кандидатура Ганнибала на пост командующего сенатом даже не обсуждалась. Единодушно решили оставить ему начало над собственными полками да присвоили чин помощника главнокомандующего. Ганнибалу поручалось наметить план сражения, но руководить ходом его должен был непременно римлянин — человек высоких воинских дарований и гражданских добродетелей. Всем этим условиям отвечал победоносный Марцелл, но, увы, его останки покоились где-то на подступах к Мессинскому проливу. Считавшийся способным полководцем Левин был в плену у пиратов.

Потому наипервейшим кандидатом на пост главнокомандующего являлся Кунктатор, своим промедлением некогда спасший Рим. Сам Фабий не сомневался, предпочтение будет отдано ему, с притворным кряхтением сетую Катону на старость и невыносимую ношу, что взваливает на него народ.

Но тут кто-то выкрикнул имя юного Сципиона, отменно проявившего себя в Иберии. Нетрудно догадаться, кто. Какой-нибудь Корнелий или Эмилий. Падкая до перемен чернь тут же подхватила этот клич, требуя вручить бразды правления доблестному сыну Публия. Отцы Города эту идею не поддерживали: Сципион был слишком молод и популярен в большей степени заслугами отца, нежели собственными; ни для кого не являлось секретом, что успехами в Иберии он обязан опытному вояке Марцию.

Но народ падок до перемен, склонен свергать прежних идолов и возводить на их место новых. И вот уже многим казалось, что заслуги Фабия не столь велики, а преклонный возраст сводит их на нет совершенно. Зато мальчишка Сципион входил во всё больший фавор у народа, снисходительно прощавшего и знатное происхождение, и высокомерие, и царственные замашки. Отчего-то народу это даже нравилось. Многие не прочь были узреть Сципиона даже царём, замечая, что лучше иметь одного достойного хозяина, нежели свору жадных, чванливых, сеющих рознь и зависть патрициев.

Одним словом, Фабий и Сципион пересеклись между собой — старик и юнец, один, что давал советы, другой, что советам с почтением внимал. Возникла вражда, не нужная ни одному, ни другому, ни Городу, но неизбежная, неистребимая. Впрочем, для Города не столь уж значительная.

Если бы в прежние времена Рим просто упивался б этой враждой, сейчас она касалась немногих — лишь немногих знатных родов, их клиентов, да тех горлопанов, что рады любой возможности побуянить на форуме, сунуть в мошну ту мелкую мзду, что платится им за участие. Рим — город гражданственный. Благополучие города — выше частного, даже собственного. Квиритов заботило, как отстоять Город. Вспоминались времена галлов, диких, безжалостных. Но варвары, шедшие на Рим, представлялись дичайшими, безжалостнейшими. Потому Город искал любые средства, чтобы остановить, опрокинуть агрессоров. Любые!!!

Был девятый месяц года, когда возник слух о покровительстве Идейской Матери. Об этом возвестил некий бритоголовый человек, про какого шептались, будто бы он служил жрецом в тайном храме сокрытой от знания непосвящённых Матери Богов. Человек не помнил своего имени, но отмеченный многими шрамами седоголовый ветеран уверял, что видел его капитаном на римском судне, а некий достойный домовладелец, — хотя и без полной уверенности, — признал в нём своего в прошлом раба.

Неведомый человек объявил, что Рим спасёт лишь участие Матери. То подтвердили децемвиры, перелиставшие книги святых Сивилл. Немедленно отправили гонцов в Дельфы — посланцев тайных, на невзрачном купеческом судне; не рассчитывая на быстроту, уповая на скрытность.

Расчёт оправдался. Посланцы преодолели пиратские кордоны, вернулись, принесли весть, что Аполлон предвещает победу, но при условии, что Город будет защищать Священная Мать из Пессинунта. Аттала уже не было: Маны славили его геройскую гибель, но многие пергамцы, пришельцев не признавшие, благоволили к Риму. В Азию отправили Сергия, мужа искушённого в тайных делах. Муж искушённый, Сергий исполнил свою миссию. Жрецы, получив солидную мзду, передали римлянину Матерь — камень диковинного цвета и формы, упавший с неба. Сергий тут же передал — известие об удаче в Город, сенат принял решение о торжественной встрече. К Пелопоннесу отправили эскадру — последние корабли Рима, охрану от морских разбойников. Но те, на счастье, оказались беспечны. Они бесчинствовали на Адриатике, раздоря римские брега, а Грецию и земли восточнее оставили в покое. Корабль с богиней счастливо достиг Тибра, за несколько дней предупредив Город о своём приближении.

Сенат принялся судить, как организовать встречу. Не помнящий имени жрец объявил, что камень должен принять лучший в городе человек. Кто?! Как пишет Ливий: «Сенаторы ломали голову: кто этот лучший человек в Риме? Всякий предпочёл бы это имя любой власти, всем почестям от сената или народа»[9K25]. И впрямь, какая почесть способна сравниться со званием лучшего римлянина? Судили долго, рядили, до драки ссорились, лаялись. Народ кричал имя Сципиона, сознавая при том, что тот не лучший: воевал честно и доблестно, но в личной жизни идеалом служить не мог, ибо жене изменял — и ладно бы с прекрасными пленницами, но ведь со своим помощником Лелием! Никто это не доказал, но говорили о сём упрямо.

Старики поминали Фабия, но тот был стар, а, значит, жизнью потрёпан, границы идеала где-то да преступив. Выкрикивали ещё с десяток имён, не находивших у большинства ни поддержки, ни одобрения. Неожиданно Кунктатор выкрикнул имя Публия Сципиона, сына Гнея, что пал вместе с братом в Иберии — юноши из рода, Фабиям традиционно враждебного, но ничем себя не запятнавшего.