Товарищ "Чума" 13 - lanpirot

— Разумная мысль, — произнес вождь. — Мы будэм работать с причинами. А вы, товарищ Чума… — Он повернулся ко мне, — будэте… эталоном. Нашим… безошибочным мерилом. Если «чаша» начнет переполняться — мы узнаем об этом. Первыми.

Патриарх Сергий смотрел на это обсуждение с молчаливым отчаянием. Он видел, как неотвратимая Кара Господня превращается в инструмент «плановой экономики», как тайное и страшное становится предметом холодного, можно сказать даже циничного препарирования.

— Вы играете с огнем, Иосиф Виссарионович, — прошептал он. — Вы пытаетесь поставить себе на службу саму Смерть!

— Нэт, Владыка, — поправил его Сталин с легкой улыбкой. — Я пытаюсь дать нам всем шанс… Шанс выжить. Ведь это, лучший стимул для исправления наших собственных ошибок. Лучший посыл для строительства дэйствительно свэтлого будущего. Свэтлого для всего чэловечества. — Он повернулся ко мне. — Я прав, товарищ Чума? Ведь не всё ещё потеряно?

Я спокойно выдержал его взгляд.

— Вы поняли правильно, Иосиф Виссарионович, — ответил я. — Всё в этом мире зависит только от вас самих. Мое появление еще не приговор, а лишь диагноз. И как любой диагноз, он оставляет место для лечения. Вопрос лишь в том, хватит ли у пациента сил и воли, чтобы пройти этот сложный и тернистый путь?

В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем маятниковых часов. Патриарх Сергий молитвенно сложил руки, его губы беззвучно шевелились. Митрополит Алексий наблюдал за Сталиным с горьким пониманием: он видел, что вождь не шутит и не блефует.

Идея подчинить себе Божественный Промысел, вписать Апокалипсис «в очередную пятилетку», казалась ему кощунственной, но была выстроена с той же неумолимой сталинской логикой, что и индустриализация, и коллективизация, и даже полыхающая война.

Сталин перевел взгляд на Берию:

— Лаврэнтий Павлович, с чэго начнем?

Берия, получив карт-бланш, оживился. Его ум, лишенный метафизических страхов, уже видел контуры грандиозного проекта.

— С создания комиссии, разумеется. Условное название — «Духовное возрождение». — Он говорил быстро, отчеканивая каждое слово. — В нее войдут наши лучшие умы — математики, чтобы построить вероятностную модель «наполнения чаши»…

— Математики? — с ужасом воскликнул митрополит Алексий.

— И не только, они, — качнул головой нарком, — без представителей Церкви, мы, естественно, не обойдемся. Но проанализировать нужно массу информации: уровень социальной напряженности, искренность Веры, прочность семейных уз, частоту предательств, количество тяжких преступлений…

— Вы хотите измерить грех? — с нескрываемым ужасом спросил Патриарх. — Одумайтесь, пока не поздно, прошу!

— Я хочу знать, как уменьшить последствия появления Всадников, Святейший Владыка, — поправил священника Берия. — Если причина в лжи, значит, мы будем бороться с ложью. Если в слезах невинных… — он на секунду запнулся, — значит, сделаем все, чтобы этих слез было меньше.

Все снова посмотрели на меня. Я чувствовал, как внутри меня борются две сущности. Человеческая — обреченно содрогалась от чудовищной простоты, с которой эти люди решили систематизировать хаос. А та, другая — холодная и безличная сила — видела в этом лишь новое, невероятно сложное проявление той же воли к жизни, которая и порождала меня, когда эта «воля» принимала чудовищно искаженные очертания.

— Я постараюсь помочь, — произнёс я. — Но помните: я не союзник, но и не враг.

Сталин медленно поднялся из-за стола. Его тень, удлиненная светом лампы, уперлась в карту мира на стене.

— Значит, договорились. С сэгодняшнего дня великая Страна Советов начинает самую необычную пятилетку в истории чэловечества. Пятилетку борьбы с самим Апокалипсисом. — Он подошел к окну, за которым медленно светало над Москвой. — Мы нэ дадим этому миру исчэзнуть в Небытии. Мы дадим ему шанс. И доказательство, что даже Судный День можно отменить… если хорошо над этим поработать. Пришло врэмя закатать рукава, товарищи!

Патриарх Сергий опустил голову. Он понимал, что спор окончен. Битва за душу мира переместилась из храмов в кабинеты Лубянки и Кремля. И исход ее теперь зависел не только от молитв и Веры, а от отчетов, планов и безжалостной эффективности Советского Строя. А я стоял среди них, вечный и неумолимый спутник человечества, и впервые за всю свою бесконечную историю чувствовал нечто странное — слабый, едва различимый росток… надежды.

Комиссия «Духовное возрождение» была создана в считанные дни. Ее возглавил сам Берия, что придавало проекту статус сверхприоритета. Работа закипела с той лихорадочной скоростью, которую страна уже научилась развивать в годы войны. В закрытых институтах математики строили модели, пытаясь найти хоть какую-нибудь корреляцию между настолько разнообразной информацией, которая, казалось, никак не связана друг с другом.

Например, между количеством доносов и всплесками разбойных нападений. Священников, привлеченных к работе, заставляли анализировать исповеди, выискивая в них не личные грехи, а общие тенденции падения нравов. Товарищ Сталин следил за ходом работ лично.

Вечерами, когда в кабинете оставались мы вдвоем, он расспрашивал меня о деталях. Его вопросы были точны и прагматичны, как у инженера, изучающего чертеж сложной машины.

— Скажи, а эта «чаша»… она наполняется равномерно? Или есть некие «критические точки», когда один геройский самоотверженный поступок может перевесить самые страшные и тяжелые преступления?

А я напомнил ему, как две тысячи лет назад всего лишь одна единственная жертва смогла искупить все человеческие грехи.

Тем временем, по всей стране начали воплощать в жизнь «анти-апокалиптические» директивы. Это был самый странный набор решений за всю историю СССР.

Берия, с его патологической подозрительностью, объявил войну лжи. Но не только государственной, а обычной — бытовой.

НКВД получил указание фиксировать и пресекать случаи клеветы, лжесвидетельства, даже мелкого обмана на рынках. Это вызвало настоящую волну паранойи в советском обществе, и без того истерзанном войной, но, как ни странно, уровень социального доверия в отчетах комиссии действительно начал медленно ползти вверх.

Воплощение в реальность идеи «слез невинных», неожиданно смягчило карательную политику в отношении семей «врагов народа». Были пересмотрены тысячи дел, и невинно осужденные получили возможность вернуться из лагерей. Это не было покаянием — это была холодная корректировка стратегии, как переналадка станка на заводе.

К слову, эффект от этого действия оказался двойственным: чаша, которую я чувствовал, не наполнялась от этих причин, но сам факт, что величайшие гуманитарные жесты совершались из сугубо утилитарных соображений, добавлял в мир новую, горькую гамму оттенков.

Митрополит Алексий, работая в комиссии, мучился больше всех. Он видел, как его вера, его молитвы превращаются в статистические графики. Но однажды ночью он признался мне:

— Я ежечасно молюсь, чтобы Господь направил их усилия, даже если они сами не понимают, чьей волей движимы. Может быть, это и есть тот самый Божественный Промысел, явленный нам таким странным