Малолетка. Не продавайся - Валерий Александрович Гуров

— Не в этом дело. Ты сам себя уже списал. Раньше всех остальных. Ещё до того, как жизнь тут толком успела тебя приложить.

Шкет покосился на меня с недоверием — мол, тебе-то легко так говорить. Я ткнул кулаком ему в грудь — жёстче, чем нужно для дружеского разговора.

— Вес мужика вот здесь, понял? Не в роже, не в росте. Здесь. И если ты сам за себя не решишь, за тебя решат другие. А они, как назло, обычно решают хреново.

Шкет молчал. Слушал уже всерьёз, но настороженность не уходила: слишком часто после таких разговоров мелких потом и добивали.

— Ты думаешь, на тебя не смотрят, потому что ты мелкий. А на самом деле тебя просто не замечают. Но тот, кого не замечают, видит всё.

Пацанёнок всё ещё мялся, но уже не закрывался. Значит, можно было заходить в дело.

— Мне такой и нужен, кто башкой себе место выбивает, а не кулаками.

— Э-э-э… а чё надо, Валер?

— Смотришь, кто к кому бегает, кто шепчется, кто чего боится. Если всплывёт что-то важное — сразу ко мне.

Шкет отшатнулся, будто я сунул ему в руки что-то очень неприятное, а потом ещё велел самому с этим разбираться.

— А-а, вот оно что, — процедил он и сразу подался назад. — Сам светиться не хочешь, решил мелкого подставить? Я не стукач. И не шестёрка!

Сказал пацанёнок с таким возмущением, так выпучив глаза, что я понял — искренне говорит.

— Стукач своих продаёт, чтобы шкуру прикрыть. А я тебе говорю смотреть, откуда полезут чужие. Не путай.

Шкет всё ещё хмурился, но уже не отскакивал. Значит, злость в нём пока ещё спорила с недоверием.

— Думаешь, я тебя потому позвал, что ты мелкий и влетать тебе? — спросил я. — Думаешь, я зову тебя вниз, чтобы самому стоять в стороне?

— А чё, не потому? — вскинулся он. — Если спалят, мне морду развалят. Не тебе ж, а мне потом ходить отмудоханным, как лоху. И все будут знать, за что.

— Да, если спалишься, влетит. Но сейчас тебе и так влетает просто так. А здесь — хотя бы за дело.

Я специально обходил стороной тему, что, если пацанёнок присоединится ко мне, то я за него впрягусь, когда расклад начнёт в его пользу сворачиваться.

Шкет молчал. Уже не огрызался, но и не сдался — спорил сам с собой. Он сжал снимок так, что карточка чуть не хрустнула в пальцах.

— Говорю ж — меня за это дружки Рашпиля и отметелят, — огрызнулся он. — А ты рядом не встанешь… они тебя скоро самого… ну это…

Шкет явно не хотел повторять слово «отмудохают» по отношению ко мне, потому начал запинаться.

Вот теперь мы подошли к главному: не к фотке, не к Вике — к тому, готов ли он вообще в это лезть.

— Со мной — дело десятое, Шкет. А вот за что тебя мочить? — спросил я. — За то, что ты перестанешь стоять там, где тебя привыкли видеть? За сам факт, что ты шевельнёшься?

Шкет заморгал.

— Ну… если поймут… что я уже не просто так рядом хожу…

— А как они поймут то, чего не видят? — уточнил я. — Как можно поймать того, на кого и так никто не смотрит? Пока ты сам себя за ноль держишь, тебя и дальше будут пропускать мимо глаз. А тот, кого пропускают мимо глаз, первым и начинает видеть расклад.

Пацан снова замолчал. Уже не спорил — быстро что-то считал в голове. Потом сглотнул, всё ещё прижимая снимок к груди.

Я кивнул на карточку у него в руках.

— И если не затупишь, это у тебя не последний снимок как у людей. Но дело не в фотке, Шкет. Если с башкой окажешься, ты будешь тем, кто знает раньше других. Это уже другой вес. За такой бьют не как чушпана, а как опасного.

Вот тут его и зацепило. Я переворачивал его слабость в силу.

— Ну это… да… я могу, чтобы незаметно…

Шкет ещё помялся, будто в последний раз прикидывал, не соскочить ли, потом буркнул хмуро:

— Если подставишь — я первый тебя сдам. И мне уже будет плевать, что с тобой потом сделают.

Шкет аж покраснел до малинового, но что хотел сказать — сказал. Я усмехнулся — не потому, что это было смешно, а потому, что наконец-то пошёл честный разговор.

— Вот видишь, уже начал соображать.

Он помолчал ещё секунду, потом медленно кивнул.

— Ладно… Понял. Попробую. Но если чё — не молчи потом. Ну типа впряжёшься, если полезный буду? Как доверие оправдаю… там у меня просто рамс есть с одними… — он опасливо на меня покосился. — Ладно, говори, чё делать, Валер?

Я наклонился к нему и уже тише, на ухо, дал первую задачу. По мере того как я говорил, у Шкета менялось лицо. Сначала он просто слушал, потом подобрался, а под конец в глазах уже мелькнул острый интерес: ему дали настоящее дело, из-за которого теперь могли и спросить по-настоящему.

— Понял, — выдохнул он. — Сделаю. Не тупанусь. А поинтересоваться можно?

— Попробуй.

— Ты по-серьёзке с Рашпилем закусишься, прям до талого…

Он не договорил. В этот момент дверь за моей спиной тихо, но отчётливо скрипнула. Шкет дёрнулся мгновенно, быстрее, чем я успел обернуться: у пацана в голове это уже звучало как «спалили». Вместо того чтобы рвануть к выходу, он метнулся к окну, поддел раму, боком проскользнул наружу и исчез.

Вот это уже было правильно. По-нашему. Сначала шевелиться — потом объясняться. Не за смелость я его брал. За правильный страх.

Через дверь выходят те, кто ещё не понял, что на них смотрят. А этот сообразил сразу.

Я повернул голову. Чужой взгляд я почувствовал ещё пока говорил со Шкетом.

На пороге стояла Аня. Смотрела зло и уже понимала, что здесь происходит что-то неправильное. Осталось только выяснить, насколько глубоко я успел в это влезть.

— Ты совсем уже охренел, Дёмин? — резко спросила она, быстро обвела комнату взглядом и сразу поняла: здесь только что был кто-то ещё.

Шкета уже как ветром сдуло.

— Не лезь, Ань, — сказал я. — Сейчас не это главное.

— Ещё как это! — отрезала она. — Ты вообще понимаешь, что творишь? Сначала двор, теперь уже мелких куда-то тащишь. Хочешь, я прямо сейчас пойду к директору? Прямо сейчас.

Вот тут её и надо было остановить сразу, пока она не наломала всё одним рывком — просто потому, что ей казалось, будто взрослые ещё