Малолетка. Не продавайся - Валерий Александрович Гуров

— Ты, похоже, ещё не поняла: старое «позвать взрослых» уже не работает. Тут либо успеваешь раньше, либо потом только собираешь, что осталось.

Аня насупилась, но не перебила.

— Так я тебе скажу понятно. Меня сегодня ночью будут гасить. Уже решили.

— Что?.. — выдохнула она. — Кто? Рашпиль?

— Те, кому сегодня не понравилось, что я не лёг под них, — отрезал я. — Они вообще не любят, когда им при всех портят расклад.

— Но…

— Это уже решённый вопрос, — перебил я.

Аня побледнела, но собралась быстро.

— Тогда я сейчас подниму всех на уши. И милицию снова вызовем. Хоть кого-нибудь.

— Милицию уже вызывали, — сказал я. — И что она изменила? Кого она тут успела защитить?

Аня открыла рот, но ответа не нашла. Я кивнул на стол, отодвинул стул и показал ей сесть — жёстче, чем стоило. Она неохотно присела, не сводя с меня злого взгляда, будто уже прикидывала, в какой момент меня всё-таки сдать.

— Мне от тебя сейчас не спасательство нужно. Мне нужно окно. До утра не лезь никуда и рот раньше времени не открывай.

Аня уставилась на меня так, будто я окончательно съехал и ещё решил устроить гастроли на весь двор.

— А если они тебя изобьют? — переспросила она. — Или вообще не остановятся? Ты же знаешь Рашпиля…

— Если изобьют, значит, возьмут верх, и двор к вечеру вернётся под них, — сказал я. — И тогда всё, что было днём, было зря. А следом примутся уже за тех, кто послабее.

— Ты вообще себя слышишь? — сорвалась Аня. — У тебя рука сломана, а ты опять лезешь. Ты что, решил один тут устроить… устроить… — она всплеснула руками, никак не находя подходящее слово. — революцию?

Я качнул головой, не давая ей сорваться ни в панику, ни в привычную жалость.

— Ань, поздно уже «останавливать». Полезешь сейчас сверху — сорвёшь мне расклад и вернёшь им двор. Они только этого и ждут.

Она смотрела на меня зло, уже почти с яростью за то, что я звучал так уверенно. Конечно, формально она была старше, а я, пацан, ставил её в угол.

Над чем мне всегда нравилась Аня, так это адекватностью. Правда, прямо сейчас она зло выдохнула и посмотрела на меня так, будто ещё немного — и просто пошлёт. А может, и врежет.

— А ты, значит, теперь мне будешь рассказывать, как это всё держать на ногах? Мне, да? — бросила она. — Ты день назад сам бы к ним побежал, если бы тебя поманили. Не строй из себя спасателя. Я слишком хорошо помню тебя вчерашнего.

Удар был хороший. И именно поэтому мимо него пройти было нельзя.

— Может, и побежал бы, а сейчас уже нет. И ты это видела. До утра, — жёстко сказал я. — Просто не лезь. Полезешь — сама вляпаешься и мне всё сорвёшь. А тебе потом этих мелких ещё на ноги поднимать — чтобы людьми выросли, а не шпаной. Если, конечно, будет кого поднимать.

Аня смотрела на меня ещё несколько секунд. Злилась она по-прежнему. И это было правильно. Но теперь в её взгляде было уже не только это — она всерьёз прикидывала, что хуже: я или то, что придёт после меня.

Наконец она ответила сквозь зубы, будто самой себе была противна уже за то, что вообще это произносит и хоть на секунду отступает:

— Только без младших, Валер. И если из-за тебя всё сорвётся… — она набрала полную грудь воздуха и выдохнула. — Я тебя первая и сдам. Сама.

Уже разворачиваясь к выходу, я бросил:

— Это теперь между мной и тобой. Помни, что если полезешь раньше — полетит всё.

Я толкнул дверь и сразу понял: за ней не пусто. Лёха стоял почти вплотную к косяку, будто врос в стену. В руке у него был жалкий букет — мятый, с переломанными стеблями, такой же злой и неуклюжий, как он сам сейчас.

Лёха смотрел мне за спину, в темноту одноэтажки, туда, где оставалась Аня. Потом перевёл взгляд на меня. И этого хватило.

Он опустил цветы и резко метнулся ко мне, вцепившись в воротник.

— Ты и сюда уже влез? — выдохнул он мне в лицо. — Во дворе тебе мало было? Теперь и тут первым стать решил? Везде, где я рот открыть не успел?

Лёха рванул меня к стене, но я сразу всадил ему под дых здоровой рукой. Его сложило. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух, а я придержал его за плечо, чтобы не грохнулся.

— Не из-за неё тебя корёжит. Тебя бесит, что опять не ты впереди.

Лёха дышал тяжело, зло, с надрывом. Он вскинул на меня взгляд — уже не ревнивый, а уязвлённый, почти бешеный.

— Только в жизни, Лёха, не это главное, — я попытался до него достучаться.

Лёха выпрямился, поднял букет, секунду посмотрел на него, скомкал и швырнул под ноги.

— Пошёл ты, — процедил он. И зло добавил: — Тебе лишь бы везде влезть первым? Чтобы все пялились только на тебя?

И ушёл, не оглядываясь. Меня он не услышал.

Я посмотрел ему вслед всего секунду. Плохо было не то, что он взбесился из-за Ани. Плохо было, что он опять почувствовал себя вторым. Для Лёхи это всегда было почти унижением.

Но времени жалеть Лёху у меня не было. До отбоя оставалось всё меньше, а выбитое окно невмешательства само по себе ничего не стоило, если его не успеть превратить в дело — пока Аня не передумала, а Лёха опять не сорвался.

Я уже подходил к закутку у хозблока, который выбрал для разговора: пустой угол между сараем и глухой стеной прачечной. Случайно сюда не заглядывали. Сюда заходили только спрятаться, договориться или переждать.

Игорь уже был на месте. Стоял у стены. Игоря я знал: он будет стоять до конца, даже если сам ещё толком не понимает, чем это кончится.

Рядом жался Шкет. Игорь вряд ли говорил ему о сборе — сам пронюхал. Уже одного его присутствия хватало. Значит, выбор я сделал правильно.

Чуть в стороне, почти в тени, тёрся Кирилл Жила — длинный, сухой, вечно напряжённый. Он больше всего боялся тёмной, и это здесь знали все. Пацан не был слабее всех, но мнение своё имел и характер тоже. За это и получал. А значит, лучше других чуял, где можно влететь первым.

Подошёл и Витя Копыто. Тяжёлый, плечистый — заготовка под дворового быка. Ещё утром он смотрел на Бдительного как на дверь в лучшую жизнь: жадно, снизу вверх и с готовностью поверить во что угодно,