Охотники за привидениями, Ленинград - Сергей Вариченко

— Психоматрица? — переспросил Дима.

— Остаток сознания, — пояснил Константин. — В обычных условиях он рассеивается. Но при аномальных полях — как ваш канал — он может конденсироваться, проявляться. Она не злая и не добрая. Она просто есть. И её боль притягивает других — тех, кто с той стороны канала.

— Вы знаете, кто с той стороны? — вмешался профессор.

— Нет. Но боюсь, что это не единичное существо. Их может быть много. И если канал откроется полностью, они выйдут не как привидения, а как физические объекты. С иной физикой. С иным пониманием реальности.

Глеб долго молчал, глядя на огонь в печурке. Потом сказал:

— Константин. Вы нас не подведёте?

— Клянусь своими архивами.

— Архивами не клянутся, — усмехнулся Глеб. — Клянутся делом. Завтра ночью идём в Эрмитаж через тот самый подземный ход — расчистим завал, если нужно. Вы — с нами. И если вы дрогнете или предадите, я не буду спрашивать, журналист вы или психолог.

— Я не дрогну, — спокойно ответил Константин. — Я шёл к этому семь лет.

Дима разлил чай по кружкам. Профессор достал из рюкзака галеты и банку тушёнки. Глеб подвинул керосиновую лампу поближе к столу, расстелил карту.

— Четверо, — сказал он. — Трое учёных и один калека с пистолетом. Против неизвестности. Похоже на анекдот, но жить будем по-настоящему.

— Главное — выживем, — поправил профессор.

Константин открыл блокнот и начал набрасывать план подземных ходов, сверяясь с архивными выкройками Димы. Градов чертил схему генератора с учётом новых параметров — после контакта с женщиной в белом он понял, как можно усилить подавляющий сигнал.

Глеб сидел в стороне, чистил пистолет. Он смотрел на троих людей при свете керосиновой лампы и думал: вот так, в заброшенной школе на окраине Ленинграда, рождается что-то новое. Может быть, последняя надежда города на спасение.

Дима зевнул, потянулся.

— А как мы назовём нашу команду? — спросил он неожиданно.

— «Патруль», — буркнул Глеб.

— Слишком военное, — возразил Константин.

— «Исследователи аномалий», — предложил профессор.

— Длинно.

— А давайте никак? — сказал Дима. — Мы просто люди. Которые делают то, что должны.

Все замолчали, соглашаясь.

В подвале трещали угли, чай остывал, карта Ленинграда лежала на верстаке, испещрённая новыми отметками — Эрмитаж, парк Интернационалистов, заброшенная школа, пара мест, где по свидетельствам Константина, тоже наблюдались аномалии. Четверо мужчин разных возрастов и профессий сидели вокруг огня и готовились к тому, чего не делал никто до них.

Константин Добросмыслов стал четвёртым. И этот четвёртый, возможно, был ключом к тому, чтобы не просто подавить канал, но понять его.

— Спать, — скомандовал Глеб, поднимаясь. — Завтра трудный день. Дима, помоги профессору дотащить матрасы. Константин, вы спите на раскладушке в бывшем кабинете директора — там окна выходят на юг, не так сыро.

— А вы?

— Я на посту. Военная привычка.

Они разошлись. Глеб остался в спортзале, придвинул стул к окну, закурил. За стёклами — луна, гаражи, пустырь. Где-то там, под землёй, ждал вход в Эрмитаж, а в стенах музея — древние маяки, питающие канал.

Он докурил, затушил о подоконник. Пистолет лежал на коленях — привычная тяжесть, привычное тепло стали.

«Четверо, — подумал Глеб. — Маленький отряд. Как в Афгане. Только там был враг с лицом. А здесь… здесь враг без лица. И это страшнее».

Он не молился — разучился. Но в ту ночь ему показалось, что кто-то всё-таки слышит его мысли. Или не его.

Над Ленинградом вставала луна. До полнолуния оставалось два дня.

Конец девятой главы

Глава десятая. Ловушка для тени

Парк Интернационалистов

21:00, следующий день

Они подготовились основательно. Профессор доработал генератор, добавив второй контур — по совету Константина, который заметил, что женщина в белом реагирует не только на частоту, но и на интонацию поля. Градов назвал это «эмоциональной модуляцией» и усмехнулся собственной смелости — двадцать лет назад он высмеял бы коллегу за такие термины.

Дима перемотал катушки и заменил перегоревший конденсатор. Глеб раздобыл в военкомате (старые связи есть старые связи) три армейских фонарика и две запасные обоймы. Константин принёс магнитофон «Романтик» — записывать звуки.

В парк они приехали засветло. Глеб выбрал позицию у старого фонтана, откуда просматривалась поляна вокруг дуба. Метрах в пятнадцати друг от друга расставили приборы: излучатель, частотомер, магнитофон, блок питания. Профессор сидел в укрытии из кустов, держа руку на ручке генератора. Дима с блокнотом — справа от него. Константин — слева, с наушниками от магнитофона, прислушиваясь к эфиру. Глеб залез на дерево — невысоко, но оттуда была видна вся поляна.

— Проверка связи, — сказал Глеб в маленькую рацию, которую тоже добыл через знакомых. Рации были старые, пехотные Р-105Д, с радиусом действия километр, но для парка хватало.

— Дима на месте, — ответил парень.

— Профессор слышит.

— Константин готов.

Ждали. Вечерело быстрее, чем вчера — тучи с Финского залива натянуло плотные, лиловые. Первые звёзды не пробивались. Луна ещё не взошла.

— Если она появится при таком освещении, — прошептал по рации Константин, — мы увидим контраст лучше. Белое на тёмном.

— Не болтайте, — ответил Глеб. — Слушайте эфир.

В 21:18 частотомер щёлкнул.

— Есть фон, — тихо сказал профессор. — 124,7 — нарастает… 125,1… 125,4. Она идёт.

Из-за дуба выступила фигура. Та же женщина в белом, но что-то изменилось. Она не скользила над землёй — она висела в полуметре, слегка покачиваясь, как маятник. Лицо не было пустым — на нём проступили черты. Молодое женское лицо, лет двадцати, с большими тёмными глазами и тонкими бровями. Только синевато-бледное, как у мертвеца.

— Она материализуется, — прошептал Дима в рацию. — Становится плотнее.

— Не включайте генератор, — приказал Глеб. — Понаблюдаем.

Женщина медленно повернула голову. Её взгляд — осмысленный, живой — прошёлся по кустам, где сидел профессор. Остановился на магнитофоне. Потом она подняла руку — тонкую, почти прозрачную — и указала прямо на Константина.

— Она знает, что вы здесь, — сказал Глеб. — Константин, вы ей знакомы?

— Нет, — журналист сглотнул. — Но, возможно, она чувствует во мне родственную эмпатию.

Женщина открыла рот. Оттуда не вырвалось ни звука, но Глеб ощутил внутреннюю вибрацию — как если бы у него