Охотники за привидениями, Ленинград - Сергей Вариченко

Конец интерлюдии

Часть третья. Дворец.

Глава двенадцатая. Голос из Меншиковского

Ленинград, Университетская набережная, Меншиковский дворец

20:00, спустя два дня

Они не успели доехать до архивов.

Звонок раздался на выходе из школы — рация, которую Глеб настроил на частоту знакомого сторожа из Эрмитажа. Старик, дыша в трубку, прокричал сквозь помехи:

— Капитан, вы там? Срочно! В Меншиковском дворце что-то творится. Сторож Коля звонил — сам не свой. Говорит, стены дышат. Приезжайте, я вас проведу.

Глеб переглянулся с остальными.

— Едем, — сказал он коротко.

«Москвич» вылетел с Ржевки, проскочил по Шафировскому, через мост Александра Невского, мимо Смольного, мимо Летнего сада. В машине молчали. Константин листал свои заметки, профессор проверял генератор, Дима держал на коленях частотомер — уже включённый, наготове.

Поместье Александра Меншикова, первого губернатора Петербурга, стояло на Университетской набережной, мрачное, величественное, с тёмной лепниной и колоннами, которые помнили ещё ассамблеи Петра Первого. Сейчас там был филиал Эрмитажа, но вечером музей закрывался, и только запасной вход со стороны двора светился жёлтым пятном.

Их встретил тот самый сторож — дед Егорыч, сухой, как вобла, в ватнике и кирзовых сапогах. Он не задавал вопросов, только махнул рукой:

— За мной. Только тихо, там директор ещё не ушёл, но он в другом крыле.

Они прошли через служебное помещение, мимо столов реставраторов, поднялись на второй этаж. Егорыч остановился перед массивной дверью с медной табличкой: «Парадная анфилада. Закрыто для посещения».

— Здесь, — шёпотом сказал он. — Коля сторожует в этом крыле уже двадцать лет. Ничего страшного не видел до сегодняшней ночи. А сейчас — говорит, что не зайдёт туда ни за какие коврижки.

Он открыл дверь. За ней — длинная череда залов, парадных, с лепными потолками, тяжёлыми люстрами под чехлами и старинной мебелью. В темноте всё это напоминало декорации к фильму ужасов.

Из дальнего зала доносился звук. Низкий, ровный, похожий на гул трансформаторной будки — только с пульсацией. Бум… бум… бум… как сердце великана.

— Частотомер? — тихо спросил Глеб.

— Есть, — ответил Дима. — 124,7. Держится ровно.

— Как у нас на Эрмитаже, — добавил профессор.

Они двинулись вперёд. Глеб впереди, с фонариком. Профессор и Дима в центре, с генератором и измерителем. Константин замыкал, с магнитофоном и блокнотом.

Зал, где всё происходило, оказался угловым, с окнами на Неву. В центре — пустое пространство, где, видимо, когда-то стояла статуя или стол. А над полом, в метре от паркета, висел сгусток — не такой большой, как у Эрмитажа, но плотный, почти чёрный, с редкими багровыми всполохами.

— Он другого цвета, — заметил Дима.

— Другой слой, — предположил профессор. — Или другая частота. Мы имеем дело с разными проявлениями одного и того же явления. Как ветви одного дерева.

Сгусток пульсировал в такт гулу. Глебу показалось, что внутри него мелькают тени — быстрые, суетливые, неясные.

— Профессор, включайте запись.

Градов включил магнитофон. Из динамика поплыл записанный ранее шум — фон женщины в белом, модулированный под 124,7. Сгусток дёрнулся. Багровые вспышки стали чаще.

— Реагирует, — сказал Константин. — Он слышит её. Они связаны.

Неожиданно динамик магнитофона захрипел, и поверх записи наложился другой голос — мужской, низкий, с вибрацией, от которой заныли зубы.

— …откройте… мы устали… там нет времени… там нет жизни…

Профессор побледнел как полотно. Он узнал модуляцию. Это был тот самый сигнал — из лаборатории «Стрела», двадцатилетней давности. Голос, который он не слышал с 1965 года.

— Это они, — прошептал он. — Они прорываются. Не она — женщина в белом — а те, кто за ней. Те, кто ждёт с другой стороны.

Сгусток вытянулся вертикально, превратился в светящуюся трещину между настоящим и… чем-то ещё. Из трещины повеяло холодом, который перекрывал даже лютую зиму. Окна зала покрылись инеем.

— Глеб, — сказал Константин, — если сейчас не закрыть, они выйдут.

Глеб схватил генератор, наставил на трещину.

— Профессор, давайте полную. И не жалейте.

Градов крутанул ручку до упора. Генератор взвыл, из иридиевой плиты ударил луч бледно-голубого света — не прямой, а рассеянный, как сварочная дуга через матовое стекло. Трещина дёрнулась, сжалась, потом расширилась снова. Голос стал громче:

— …не закрывай… нам больно… мы хотим жить…

Глеб стиснул зубы, направил луч в центр разрыва. Профессор добавил мощность, хотя трансформатор уже начинал дымиться.

— Держите! — крикнул Дима.

Из трещины высунулась рука.

Не человеческая. Слишком длинная, с тремя пальцами, покрытыми чем-то, похожим на кору или чешую. Рука рванулась вперёд, царапнула паркет, оставив чёрные борозды. Глеб выстрелил — в руку, из пистолета. Пуля прошла сквозь неё, не причинив вреда, но на мгновение рука задрожала и отпрянула.

— Не действует! — выругался он.

— Частоту! Сдвигай частоту! — закричал Константин. — Дай диссонанс!

Градов лихорадочно крутанул другую ручку, уводя частоту вверх. Генератор завыл на высокой ноте — противно, режуще. Трещина замерцала, как лампочка на износе. Рука дёрнулась и втянулась обратно.

— Ещё!

Профессор выжал всё, на что был способен генератор. На секунду зал осветился синим светом — настолько ярким, что все зажмурились. А когда открыли глаза, трещины не было. Сгусток исчез. Только голос ещё эхом гулял под высокими потолками:

— …найдём… мы всё равно найдём…

Тишина. Треск перегруженного трансформатора. Запах горелой изоляции.

Глеб опустил пистолет. Дима стоял на коленях, собирая рассыпавшиеся бумаги. Константин выключил магнитофон и сел прямо на пол.

— Мы закрыли его, — сказал Градов, вытирая пот с лица. — На время.

— Что это было, профессор? — спросил Глеб.

— То, что мы назвали «теми, с другой стороны». Их мир — не просто параллельное измерение. Это место, где время не течёт. Где нет жизни в нашем понимании. Они застряли там и хотят вырваться. А наш мир для них — шанс.

— Шанс на что?

— На существование, — тихо сказал Константин. — Им терять нечего. А у нас — есть.

Дед Егорыч заглянул в зал, перекрестился:

— Уходите, ребята, пока не пришёл директор. И больше я вас сюда не пущу. Глаза бы мои не видели эту нечисть.

Они собрали аппаратуру, быстро спустились к машине. Глеб вёл молча, остальные тоже не говорили — каждый переваривал увиденное.

В