Охотники за привидениями, Ленинград - Сергей Вариченко

А в машине, когда они уже почти доехали до Ржевки, Константин вдруг сказал:

— Но почему сейчас? Почему именно 1985-й?

— Потому что, — ответил профессор, глядя в окно на уходящий город, — канал открывается не хаотично. Его открывают. Кто-то здесь, в нашем мире, с той стороны, знает, как это делать, и готовит почву. И этот кто-то — не бездушная сила. Это человек. Или группа людей.

— И где его искать?

— Там, где сильнее всего проявляется аномалия, — сказал Глеб, сворачивая во двор школы. — В Эрмитаже. У статуи Сехмет. У часов «Павлин». Завтра ночью мы идём туда. Не через подвал, а через главный вход. Легально. По билетам.

— Нас не пустят ночью, — возразил Дима.

— А мы пойдём днём. И спрячемся до закрытия, — Глеб посмотрел на всех. — Это риск. Но другого выхода нет. Вы со мной?

Один за другим они кивнули.

В подвале затопили буржуйку, вскипятили чай. Долго сидели молча — каждый думал о руке, тянущейся из трещины, о голосе, который просил открыть дверь.

Константин в блокноте записал: «Меншиковский дворец, 124,7 МГц, визуальный контакт с конечностью неизвестного происхождения. Генератор показал эффективность при сдвиге частоты +0,8 МГц. Необходимо усилить иридиевый отражатель».

Профессор перепаивал схему, кашляя от дыма. Дима чистил иридиевую плиту от нагара. Глеб стоял у окна, смотрел на луну — до полнолуния оставалась одна ночь.

Одна ночь, чтобы закрыть то, что открывалось столетиями.

Конец двенадцатой главы

Глава тринадцатая. Вторжение

Ленинград, Меншиковский дворец

Ночь после полнолуния, 23:40

Они опоздали на сутки.

Глеб проклинал себя за то, что согласился ждать. Профессор утверждал, что генератор нужно усилить, иначе схватка с «теми, с другой стороны» станет самоубийством. Константин поддерживал — мол, эмоциональное состояние команды не менее важно, чем техническая готовность. Дима молчал, но глаза его говорили: время уходит.

И время ушло.

Полнолуние прошло. Канал не закрылся — наоборот, стал шире. Дед Егорыч звонил в истерике: «В Меншиковском всё ходуном ходит, ставни сами хлопают, из подвала голоса слышны! Приезжайте скорее, я не могу больше!»

Они приехали в одиннадцать вечера. Дворец стоял тёмный, но окна углового зала светились — не электричеством, а мерзким багровым сиянием, пульсирующим в такт далёкому гулу.

— Это не сгусток, — сказал профессор, вылезая из машины. — Это прорыв. Полномасштабный.

Внутрь их провёл сам Егорыч — трясущийся, но державшийся. Он зажёг фонарь, провёл по служебной лестнице, минуя парадные залы.

— Коля сбежал, — прошептал он. — Сказал: ни за какие деньги. Я тоже боюсь. Но вы как-то там… справляйтесь.

Он открыл дверь и остался снаружи, прижавшись спиной к косяку, шепча молитву.

Зал изменился. Обстановка, ещё вчера казавшаяся старинной и величественной, теперь выглядела искажённой. Стены дышали — нет, не в переносном смысле. Штукатурка медленно пульсировала, втягиваясь и выпячиваясь, как рёбра живого существа. Мебель съехала к центру, образуя странный круг. Паркет был изодран чёрными бороздами — как будто огромные когти скребли по дереву.

А в центре, там, где раньше висел сгусток, теперь стояло нечто.

Оно было невысоким — метр с небольшим, но пропорции казались неправильными: слишком длинные руки, слишком короткие ноги, голова без шеи, вросшая в плечи. Кожа — серая, с металлическим отливом, как у старой ртути. Лицо — без глаз, без рта, только гладкая поверхность, на которой иногда проступали рябь и пятна, похожие на эмоции.

— Анатолий? — вдруг сказало существо голосом, похожим на скрип несмазанной двери. — Анатолий Степанович, это вы?

Профессор пошатнулся, опёрся о стену.

— Откуда вы знаете моё отчество? — выдавил он.

— Мы ждали. Мы знаем всех, кто был в Стреле. Вы пытались нам помочь тогда, в 65-м. Но ваши начальники запретили. — Существо повернуло голову без глаз в сторону Градова. — Мы не злимся. Мы хотим только выйти.

— Выйти откуда? — спросил Глеб, держа руку на кобуре.

— Из Бездны. Из места без времени. Мы там уже… не помним сколько. Голоса считали: годы, десятилетия, века. Но мы всё равно считаем. Мы не сдаёмся.

Существо сделало шаг вперёд. От его ноги по паркету пошла чёрная трещина — дерево не горело, не ломалось, а превращалось во что-то иное, похожее на спекшийся песок.

— Генератор наготове, — шёпотом сказал Дима. Профессор кивнул, включил питание, но ручку пока не крутил.

Константин сделал шаг вперёд, разжав руки.

— Вы говорите на нашем языке. Вы знаете наши имена. Значит, вы способны к диалогу. Зачем вам выходить именно сюда? Почему не в другое место?

— Потому что здесь — дверь, — ответило существо. — Самая старая. Её открыли ещё до вас, до ваших царей, до ваших революций. Её охраняют часы и богиня. Но стража слабеет. И мы можем выйти.

— А если мы откроем дверь сами? — спросил Константин.

Глеб сжал пистолет. Дима замер с частотомером.

Существо замерло. На его лице-маске проступило что-то, похожее на удивление — серая рябь разгладилась, потом снова собралась в пятна.

— Никто никогда не предлагал. Все хотели только закрыть. Или использовать. А вы — открыть добровольно?

— Если это спасёт вас от Бездны — да.

— Константин, вы с ума сошли! — выкрикнул профессор. — Мы не знаем, что это за существа! Они могут уничтожить наш мир!

— Или могут рассказать, как спасти женщину в белом, — возразил Константин. — Они связаны. Я чувствую. Они все — из одного места.

Существо подошло ближе. Теперь оно стояло в трёх метрах от Константина. Воздух между ними похолодел настолько, что изо рта журналиста пошёл пар.

— Та, в парке, — заговорило существо, — она была с нами. Но она не выдержала. Она захотела помнить. И забыла себя. Мы не можем ей помочь — у нас нет имён. У нас отняли имена, когда мы упали в Бездну.

— Кто отнял? — спросил Глеб.

— Те, кто открыл дверь. Было двое. Один — сильный, строил дворцы и корабли. Другой — умный, создавал механизмы. Они хотели власти над временем. Но открыли не ту дверь, и ударило обратно. Они умерли. А мы остались по ту сторону. Запертые без ключа.

— Пётр Первый? —