Малолетка 3. Не продавайся - Валерий Александрович Гуров

— Тем более сидим тихо, — отрезал я. — Сейчас за ворота выползти — это как лоб под дуло подставить.

Шкет сжал губы и кивнул. Он понял быстро. Копыто понял чуть позже, но тоже понял. В этом и была вся мерзость подобных ночей: правильное решение всегда больше всего похоже на сволочное.

Я подошёл к пустой койке Игоря, поправил край сбившегося одеяла, сам не зная зачем, и на секунду задержал руку на железной спинке. Металл был холодный.

В комнате снова стало тихо. Я сел на край своей койки, не разуваясь, и ещё раз посмотрел на пустое место Игоря. Потом всё-таки лёг, чтобы не быть разбитым к утру. Матрас подо мной был продавленный, знакомый до последней пружины, одеяло тяжёлое, с детдомовским запахом стиранной сырости и старой ткани, а подушка — как всегда, комковатая, с одним жёстким углом, который всё время лез под шею. Я улёгся на спину, заложил одну руку под голову и уставился в темноту, где бледным пятном висело окно.

Я лежал неподвижно и размышлял. Игорь ушёл. Бдительный утром должен выйти. Мне хотелось верить, что у меня всё готово к этому.

Я прикрыл глаза, потом опять открыл. Сон не шёл сам, его приходилось брать за шкирку и тащить, как упрямого пацана с улицы. Хотелось ещё раз встать, проверить дверь, пройти до окна, снова взглянуть на пустую койку Игоря, но в этом уже не было пользы. Ночь всё, что могла, уже сказала.

Я медленно вытянул ноги, устроился удобнее, натянул одеяло выше на грудь и приказал себе заснуть. Потом я ещё несколько секунд держался на этой тонкой грани, где глаза закрыты, а голова всё равно лихорадочно работает, потом усилием, почти злым, вырубил себя.

Отпустить не отпустило. Просто выбора не было.

От автора:

«Ариадна варит компот» — это бытовое фэнтези, только без фэнтези. Реальный мир, живописная глубинка и очень странные дела в маленьком кафе на краю географии — https://author.today/work/582785

Глава 6

Утро вылезло во двор сырое, серое и по-своему вредное. На асфальте темнели лужицы, в которых отражались хмурые тучи, а из столовой тянуло кашей и кипячёным молоком. Под всю эту какофонию из корпуса «вытекали» пацаны — мятые, сонные и злые на весь белый свет за то, что его опять включили слишком рано.

Младшие тёрли глаза кулаками и ёжились в растянутых кофтах. Старшие выходили с лицами опытных уголовников, которым жизнь давно объяснила всё самое важное, хотя у половины ещё шнурки были развязаны.

Копыто вышел на крыльцо, потянулся и, сплюнув под ноги, глянул на ворота. Глянул мельком и тут же сделал вид, что просто проверяет погоду.

Шкет появился с куском хлеба за щекой, как бурундук на зимовке, увидел мой взгляд и хлеб сразу проглотил, едва не подавившись. Очкарик поправлял свои видавшие виды очки. Клёпа зевал и скрёб макушку.

Пацанов поднял я.

Я стоял у лестницы и смотрел, как они выходят во двор. Почему собрал? Потому что понимал прекрасно, что сегодня с утра свобода не приведёт ни к чему хорошему. Весь детдом начнёт шептаться, подогревать страх, тянущий под ложечкой, и ждать, когда у забора появится машина братков.

Мне, да и не только мне — всем нам, это было совершенно ни к чему. Пацанов следовало чем-то занять, чтобы избавить от лишних мыслей.

— Все сюда, — сказал я громко и хлопнул ладонью по облупленной стойке перил.

Пацаны двигались нехотя, спросони — многие недовольно бурчали себе под нос, но Копыто, прекрасно понимая, зачем я всё это задумал, внёс живости в эти ряды сонных мух. Рявкнул своим басом:

— Слыхали? К шефу потопали!

Копыто встал в строй первым, широко расставив ноги. За ним подтянулись остальные пацаны. Сопля пытался пристроиться с краю, чтобы при первой возможности свинтить, но я ткнул пальцем в середину.

— Сюда стань, будь так добр.

— А чё сразу я?

Сопля состроил обиженную рожу, но встал туда, куда я показал. Очкарик сам подвинул двух младших, поставил их ровнее и строго сказал одному:

— Руки из карманов вынь, или ты карманный бильярд решил практиковать?

Дождавшись, когда пацаны построятся, я заговорил:

— Слушаем сюда. Сегодня у нас утро не самое простое, иллюзий я не строю. Но предлагаю сделать это утро полезным и немного погонять ваших тараканов на пробежке. Потому — сейчас поворот направо и побежали трусцой.

— Сколько кругов? — спросил Шкет.

— Пока не перестанете смотреть на ворота, — ответил я, не скрывая истинных причин происходящего.

Пацаны переглянулись. Ответ им не понравился, практически никому, зато дошло быстро. Спорить никто не стал, понимали, что надо и точно пойдёт на пользу.

Я махнул рукой, и строй двинулся по двору. Сначала лениво, с шарканьем, с обидами на «тяжёлую утреннюю жизнь» и на мою скромную персону. Потом темп постепенно подровнялся.

Я шёл сбоку, держал их в поле зрения и не давал строю расползаться. Сам не бежал — всё-таки следовало контролировать периметр. Пацаны хоть и раздражённые, но старались и бежали. Круг, второй, третий.

Из открытой форточки столовой донёсся голос поварихи, грохот кастрюли и чей-то сердитый возглас. По двору тут же потянуло манкой, которая сегодня должна была стать завтраком. А пока просто разыгрывала пацанам аппетит.

Но ни бег, ни орущая повариха с манкой, ни даже звук урчащих на бегу животов всё же не отвлекали пацанов полностью. Пацаны слишком часто косились на ворота, высматривая тачку братков.

— Шкет, — бросил я пацану, сильнее всех сворачивающему шею. — Ты чего там увидел?

Шкет вздрогнул и едва не налетел на впереди бегущего.

— Да я просто…

— Ещё раз башкой к воротам крутанёшь — побежишь дополнительный круг, пока остальные пойдут есть манку.

Шкет покраснел и уставился перед собой. Я понимал, что манку этим утром есть никто не пойдет…

Я дал пацанам добежать последний круг по двору и захлопал в ладони.

— Сто-о-оп!

Пацаны остановились, младшие сразу начали сгибаться, упираясь руками в колени. Я прошёл вдоль линии и щёлкнул пальцами перед носом у двоих младших.

— Через нос дышим, чтобы не задыхаться, — объяснил я.

Пацаны, как два выброшенных на сушу карася, широко открывали рты. Но к совету прислушались — закрыли рты и начали вдыхать через нос.

Я вернулся обратно на «тренерский мостик».

— Минуту отдыхаем и делаем приседания. Три подхода по двадцать раз.

Двор задвигался — подошвы зашуршали по мокрому асфальту, пацаны сопели, будто тащили на себе мешки картошки. Я считал вслух, чтобы никто не филонил.

— Раз. Два.