Негоциант - Виктор Коллингвуд

— Вы что же… и меня этаким манером от запоев исцелить намерены? Я офицер Флота Его Императорского Величества, а не хряк какой!

Улыбаться я перестал.

— Нет. Вас лечить проще. Будете пить и дальше — нарвётесь на дуэль. И всё! Отстрелю!

Чего именно отстрелю, уточнять не стал. Пусть достраивает сам: воображение всегда работает страшнее конкретики.

— Пьёте вне службы — дело ваше, я вам не поп. Пьёте перед походом и во время подготовки — это уже жизни людей, которые с вами пойдут. А повторится растрата — второго разбирательства при народе не будет. Я не побегу жаловаться Баранову и писать в Петербург. Просто пришлю к вам секундантов.

Он поверил. По лицу видел — поверил и сразу осознал всю глубину своих ошибок.

Тут я сменил тон.

— А теперь о приятном. Пойдёт дорога на материк — вдоль побережья нужны будут постоянные рейсы: медь, мех, припасы на посты. Тлинкитские баты придётся отгонять, британских и бостонских ловкачей — тоже. Значит, со временем поставим тут верфь. Будем делать свои малые суда, быстрые и верткие. Кто-то всем этим будет командовать. Мне просто некогда этим заниматься, да и флотской практики не имею, хоть и учился в Морском корпусе. Вы же можете стать старшим морским офицером Ново-Архангельска — и моим заместителем по батареям, пока я хожу на материк.

— Красиво излагаете, Ваше сиятельство.

— Это присказка. Красиво будет дальше. Вот Лисянский приплывёт из Кантона, долю прибыли получит — никак не менее пятисот-семисот целковых, а может, и тысячу. А вы чем хуже? Только Лисянский уже при деле, а вы покамест брагу по сараям ставите. Мелко это, Сукин. И стыдно!

Попало. Услышав сумму, он аж дёрнулся.

— Кого угодно спросите — я человек щедрый. Толковому мореходу готов отстегнуть хорошие деньги. Премия за удачный рейс, доля с законной торговой прибыли, а через три-четыре года — капитал и чин по заслугам. А в конце концов — возвращение в Россию не спившимся лейтенантом с края света, а командиром, который тут всё построил. Мне не нужен святой, Иван Андреевич. И мне не нужен человек, который никогда не пьёт. А нужен заместитель на батареях, на которого я могу положиться. Не проповедник — морской офицер. Но такой, который в нужный час командует людьми, а не кружкой.

Сукин долго молчал, глядя на бухту.

— Клясться не стану, — сказал он, наконец. — Врать не хочу. Но покуда готовим судно, в походе, на вахте и перед делом — без вашего или Александра Андреевича дозволения ни чарки!

Он повернулся и веско сказал:

— Покажите дело, Ваше сиятельство. А я покажу службу.

— Принято!

Архипыч, подобравший, наконец, Борькину верёвку, посмотрел лейтенанту вслед:

— Что, батюшка граф, помогло лечение-то?

— Поглядим. Хряка исправить не вышло. С офицером, кажется, есть шанс.

Три следующих дня Сукин будто задался целью меня удивить.

На «Елисавету» он являлся до рассвета. В первый же день выдрал из готовой работы небрежно сращённый канат и заставил переделать при себе; на матроса, зевнувшего с концом, наорал так, что чайки поднялись, — но остался работать со всеми до темноты. В обед от чарки отказался. А вечером не пошёл ночевать в каюту, где под рукой стояло всё корабельное, а перебрался на берег и разыскал Архипыча.

Старик потом докладывал мне шёпотом, будто о знамении:

— Приходит и говорит: без письменного распоряжения графа али Александра Андреевича рома мне не выдавать. Я, батюшка, аж переспросил. Он вдругорядь сказал. Господи, твоя воля.

На второй день лейтенант подал перечень работ: отдельно необходимое, отдельно желательное. На мой вопрос, точно ли желательное может подождать, лейтенант ответил утвердительно и пояснил, что не стоит задерживать выход. Также командир «Елисаветы» проверил якорные канаты, перебрал запасной рангоут и вычеркнул два бесполезных требования, вписанных ещё до него.

На третий явился выбритый до синевы, в приведённом в порядок мундире. Настроение при этом имел мерзкое и кидался на всех. Приятным человеком он не сделался — только полезным. Однако меня это полностью устраивало.

Вечером я предложил ему сыграть в карты.

Выглядело дружеским приглашением, а было проверкой. Мне требовалось знать, нет ли под первой ямой второй: пьющий картёжник — это уже не сотрудник, это статья расходов. И, чего греха таить, зацепи он крючок — я получил бы на него рычаг понадёжнее всяких обещаний. Мой обычный набор инструментов: страх, деньги, тщеславие, слабости.

Сукин посмотрел на колоду и покачал головой.

— Я, может, и не лучший офицер Флота, да и к выпивке слаб. Но я, ваше сиятельство, не пропащий. Не картёжник.

Секунду я держал это как личный укол — и, признаться, разозлился. А потом разозлился уже на себя. У человека, оказывается, имелись принципы. Причём ровно в том месте, где у меня их отродясь не водилось.

Вот с этой минуты я начал его уважать.

Наутро за частоколом устроили окончательный отбор в экспедицию.

— Мне не нужен лучший стрелок с упора, — объявил я собравшимся. — В походе стрелять придётся после версты на лыжах, с гружёной волокушей и на морозе. Потому глядим не на то, как вы бьёте в мишень, а как бьёте, когда язык на плече.

Трассу разметили: подъём, спуск с поворотом, первый рубеж, перезарядка в рукавицах, перетаскивание мешка, второй рубеж, возврат. Ефимка следил за временем по склянке, Баженов с Тыгаком — за стрельбой. Сам я стоял в стороне и смотрел: хозяйство хорошо тем, что придумываешь его ты, а бегают другие.

Сукин подошёл будто мимоходом. Постоял, потом взял у Мезенцева грифель.

— Промахи считаете, ваше сиятельство. А ошибки не считаете. Вон тот заряд урезал, чтоб в плечо меньше било. Тот шомпол в снег бросил — в походе он его к вечеру искать станет, а не идти. Третий после промаха порядок нарушил, стрелял вне очереди. По-хорошему за это вычитать надобно, а не за одну дырку в доске.

Он мыслил не выстрелом, а командой, где каждый связан с каждым, — и я вдруг понял, отчего «Елисавета» при таком командире дошла с Кадьяка целой.

Отсеял я в итоге лучшего бегуна. Здоровенный промышленный по имени Митяй прошёл трассу быстрее всех и стрелял неплохо — а после промаха сцепился с Баженовым, обругал ружьё, на команду «стой» не остановился и пальнул второй раз без дозволения.

— Он же первый по времени! — загудели мужики.

— Мне не бегун