Негоциант - Виктор Коллингвуд

— Якорь, — сказал он. — Верп[1] ихний, ежели канат подцепить да потянуть в нужную сторону, из грунта выйдет, что репа из грядки. Грунт там жидкий, сами говорите.

— Чем цеплять?

— Кошкой бы, — Он развёл руками. — Только абордажной кошки у нас нету, а ковать её тут негде и некогда.

— У нас на «Елисавете» есть малый верп, — негромко подсказал Сукин.

Старик посмотрел на него так, как я, бывало, смотрел на толкового зама.

— И то. Рог у него загнутый, самое оно. Обвязать цепью, к цепи — трос. Только он весит два пуда с лишком, его вплавь не потащишь.

— Хилли-вилли, — произнёс я. Увидел, что меня не поняли, и послал за Архипычем. Услышав, что от него требуется, старик застонал:

— Это же хилли-вилли! Самого сандвичевского короля подарок! Я их для оконных клиньев берёг, дерево-то заморское, лёгонькое, ему ведь и цены нет!

— За цену не волнуйся. Отдавай, кому велено!

— Ох, батюшка граф. Не спрашиваю даже, куда. Знать не хочу-с.

Правильный мужик. Учится у Баранова.

Вскоре три обрезка лёгкого чудо-дерева легли на снег. Ерофеич взял один, взвесил, попробовал ногтем, хмыкнул.

— Годится. Подвяжем поплавки — верп на них повиснет, рога останутся под водой. Пловец его перед собой толкать будет, как лоханку. Заведёт рог под ихний канат — и назад.

— Заточить рога не надо?

Ерофеич поднял голову, а Сукин отвернулся к стене, плечи у него при этом подозрительно дрогнули.

— На флоте, Ваше сиятельство, — с расстановкой сказал боцман, — салаг посылают якорь точить. Для смеху. Дают напильник и гоняют по всему рейду.

— И много наточили?

— За тридцать лет — ни одного.

— Ясно. Не уважает Флот изобретателей.

Эти двое лишь слегка фыркнули. Шутку оценили, но флотские традиции были им дороже.

Три нарты грузили молча, при одном фонаре, у дальнего склада. Пара гиней[2] с блоками, длинный рабочий трос в бухтах, страховочный линь, короткая цепь, малый верп с «Невы», топоры, ножи, шкуры, сухая перемена одежды, кожаный штормовой костюм, бурдюк с бульоном в мехах, штоф водки, оружие. И мой вклад — три обрезка лёгкого дерева.

Вышли за полночь. Всего нас набралось четырнадцать человек. Я, Ерофеич, Сукин привёл его сам, и это сказало мне о лейтенанте больше всяких обещаний. Шестеро промышленных покрепче. Тыгак. Ефимка при собаках. И четверо тех, кого я в своё время вынул из трюма капитана Хейга. С ними интересно получилось.

Семён Уралов сам подошёл ко мне и сказал:

— Говорят, вы на англичан идёте. Я с вами. И не только я, ещё трое со мной.

За его спиной стояли ещё трое. Пахом Климов, бережно, по привычке, придерживая правое плечо. Яков Неверов, натянувший шарф повыше, к белому шраму от виска к губе. И Игнат Лобанов, который потом за всю ночь не сказал ни слова, только проверил нож у пояса — двумя пальцами, за остриё.

Спорить я не стал, люди были нужны, да мало было тех, на кого можно положиться в таком деле. Люди требовались не только смелые и решительные, но и не болтливые. У этих же к англичанам свои счёты.

В суть замысла были посвящены только я, Сукин и Ерофеич. Кажется, Уралов тоже догадался, ознакомившись с грузом. Остальным было велено доставить снаряжение, помочь с якорным канатом и слушаться боцмана, как отца родного не слушались.

За две недели морозов вода в проливе между островами взялась крепко, здесь океанским волнам не разгуляться, лёд ломать нечему. Тыгак шёл впереди нашего небольшого отряда с копьём, бил тупым концом в лёд перед собой и слушал звук.

— Тут крепко.

Через полверсты остановился и повёл рукой влево, где под снегом темнело.

— Там вода. Не ходить.

Так шли часа четыре. Собаки тянули ходко, полозья пели, и всё было почти весело — до того места, где остров кончался и начинался океан.

Вот тут лёд стал дурной: замёрзшие брызги, наросты, вздыбленные плиты, каменные гряды в снегу. Нарты пошли боком, люди спрыгнули и повели их руками, придерживая с обеих сторон. Одну из них чуть не потеряли на скате, еле-еле втроём удержали. Уралов при этом приложился спиной о камень, но ухитрился смолчать.

За последним каменным выступом собак отпрягли и увели в тихое место. Ефимка остался присматривать за ними, чтобы не шумели. Дальше нарты пришлось толкать вручную.

Небо к тому времени сменило цвет с чёрного на грязно-серый. Декабрьский день здесь короток и скуп: с девятого часа до третьего, а после снова ночь. Вот за это время нужно было со всем управиться, второй попытки не будет: в темноте не сработать, а назавтра буря либо стихнет, либо до того прикончит британца сама. И в обоих случаях я останусь ни при чём. Но устраивал меня только один из этих вариантов.

Мачты «Клео» вылезли из-за скалы внезапно. Даже на взгляд такой сухопутной крысы, как я, стоянка в бухте была не ахти! Тесно тут, от шлюпа до берега шагов тридцать, не больше. Кругом — камень: гряда с одной стороны, обрыв с другой, а чуть в стороне от кормы из воды торчал чёрный зуб, обмываемый пеной. Океанская зыбь заходила в горловину и била в борт, корабль рвался на канатах, и при каждом порыве оба каната показывались из воды, натягиваясь как струна. Потом корабль отходил немного и якорные канаты снова скрывались под водой.

На палубе работали. Люди в мокрых робах закрепляли что-то у борта, кто-то возился на баке.

— Кормовой держит, — сказал Сукин, не отрываясь от трубы. — Верп они заложили с умом, канат идёт вон туда, к нашему берегу, наискось. А носовой ползёт. Вон, глядите: подошли, выбрали, снова стравили. Второй раз уже.

— Долго простоят? Может, их и без нас с якоря сорвёт?

— Никто не скажет, Ваше сиятельство. Может, до вечера, а может, и до весны. Ежели ветер не зайдёт — переждут и уйдут. — Он сложил трубу. — А ежели зайдёт, то без нас управится.

Нет, полагаться только на удачу я не мог.

— Тогда работаем! — решил я.

Пловца выбирали недолго.

— Я пойду, — сказал Уралов.

— Плавать умеешь? — спросил Сукин.

— Умею.

— Как канат под натягом ходит — знаешь?

— Нет.

— Куда рог вести