Негоциант - Виктор Коллингвуд

— Первый раз рог соскользнул поверх. Завёл снизу, подтянул цепью, дал слабину — он и сел под канат.

— С палубы вас не видели?

— Пусто там. Нет никого!

— Тогда, — старик поднялся и повернулся к людям, — за гини, робята!

Верхний блок захлестнули за толстую сосну на гряде — Ерофеич сперва обстучал ствол обухом, послушал и только потом велел вязать. Нижний завели за каменный выступ, чтобы переломить тягу вдоль берега. Сукин из-под шкур поднял голову.

— Ниже ставьте. Ещё на сажень к воде. Иначе потянете вверх, а надо в сторону.

Ерофеич поглядел, поворчал и переставил. Надо же, а лейтенант-то соображает! Ай да Сукин! Ай да сукин сын!

К тросу встали в два ряда. Первыми — четверо бывших хейговских пленников, за ними промышленные. Мезенцев следил за петлями и кричал о слабине. Тыгак лежал на гряде с трубой.

— Выбирай слабину! — скомандовал Ерофеич. — Ровно! Не рвать!

Трос поначалу пошёл легко — пустой ход, верп ещё разворачивался в воде, потом натянулся и загудел низко, как струна на морозе.

Уралов начал наматывать конец на руку.

— Не смей! — Ерофеич хлестнул его по кисти. — Рванёт — руку оторвёт по локоть! Держи ладонью!

И тут корабль дёрнулся.

По тросу прошёл удар — весь ряд качнуло, первого чуть не сдёрнуло с камня. Кто-то охнул.

— Стой! Стой, черти! — Боцман вскинул руку. — Слушай меня! Силы тут нашей нету, у нас её и не будет. Сила ихняя: ветер жмёт, корабль рыщет. Как он на нас пошёл — выбирай! Как от нас — держи и не отпускай ни вершка! Он сам себя и сорвёт.

Да-а, не зря мы таскали этого ворчуна через весь пролив.

Дальше пошла работа — на счёт, на дыхание, без единого геройства. Шлюп рыскал на канатах, и всякий раз, когда корму подавало к берегу, десять пар рук выбирали полторы-две ладони троса и намертво вставали. Обратный рывок принимали всем телом, ногами в камень.

Выбрали. Встали. Приняли…

Выбрали. Встали. Приняли.

Гини скрипели, с сосны сыпался снег. Трос звенел так, что закладывало ухо.

Пахом тянул одной рукой, правую держа у груди, и подставлял под трос плечо, здоровое. Яков сорвал кожу с обеих ладоней — я видел красное на белом тросе, — и не выпустил. Игнат тянул молча, оскалившись, и в этом оскале была вся его биография, которую он мне так и не рассказал. Уралов упал на колено, поднялся сам, ни на кого не глянув.

Я стоял третьим в ряду и тянул вместе со всеми. Не из демократии — просто рук не хватало.

С гряды скатился Тыгак и, сорванным от волнения голосом доложил:

— Корабль двигать!

Корма «Клео» пошла в сторону. Медленно, на четверть румба, потом ещё.

— Идёт, — прохрипел Ерофеич. — Пошёл, милый. Дава-а-ай!

И в этот миг сопротивление исчезло. Просто пропало — будто трос перерубили. Весь ряд повалился назад, друг на друга, я приложился затылком о чью-то коленку, кто-то заорал.

Из бухты донёсся звук, которого я никогда прежде не слышал: глухой, длинный скрежет — тяжёлое железо поволокло по каменистому дну.

— Сорвали! — Ерофеич уже был на ногах. — Руби конец! Руби, покуда нас гини не унесли!

Топор ударил дважды. Обрубленный трос ушёл в воду со свистом — верп, цепь и три куска заморского дерева отправились в гости к британцу.

Улика.

Я это отлично понимал, ещё когда обвязывали цепь. Русский верп на грунте и обломки хилли-вилли среди камней — если найдут, если сообразят, если вообще станут искать в такой воде. Три «если». В девяностые я и на одном заходил в дело, и прожил много дольше большинства.

Дальше «Клео» добивал шторм, безо всякой посторонней помощи.

Сперва понесло корму. Потеряв кормовой якорь, шлюп начал разворачиваться вокруг носового — медленно, тяжело, как флюгер на ржавой оси. Ветер, до того давивший английскому шлюпу в скулу, стал валить его набок.

Только теперь на палубе началось волнение. Раздались крики, из люков полезли люди, побежали на ют, замелькали фонари — крошечные жёлтые точки в белой мгле. Кто-то там сейчас орал, что верп сорвало бурей, и был совершенно прав.

Потом дошло до носового. Канат натянулся струной, подержал корабль, снова осел с уходящей волной. Через десять секунд дёрнулся снова. Из-под форштевня поднялась и поплыла мутная полоса: якорь заскользил по дну, взбивая ил.

Британцы всё поняли и стали готовить запасной. Верп у них наверняка был, руки тоже, и делали они всё правильно. Только между кормой и чёрным зубом оставалось саженей двадцать. А сносило их быстрее, чем работает самая шустрая и вымуштрованная команда.

— Уходим, — сказал я.

Мы сняли гини, смотали и забрали обрубленные концы, закидали снегом кострище и следы под сосной. Снег помогал, заряд шёл сплошняком и заметал за нами шагов через сорок.

Сукина понесли на руках, завернутым в меховую полость, идти он мог, но слишком медленно. Уралов задержался на гряде рядом со мной. Постоял, глядя вниз, в бухту.

— За наших! — сказал он.

— За наших!

Больше никто не произнес ни слова. Ни зачем, ни по чьему приказу, ни что теперь будет — вопросов не было! Молодцы!

У выступа, где ждали собаки, я в последний раз обернулся.

Заряд на бухте на секунду прорвался. Сперва проступили мачты, потом из белого выплыл весь силуэт. «Клео» несло боком, кренило, и руля шлюп уже не слушался: если корабль идёт боком, — руль бесполезен. Возле самого борта чернел мокрый камень, по палубе бегали крошечные фигурки.

Метель сомкнулась. Раздался тяжёлый удар.

Глава 6

Интерлюдия

Корпус «Клео» содрогнулся так, что командующего им старшего лейтенанта Филлипса швырнуло на ограждение квартердека. Удар пришёлся снизу и сзади — тяжёлый, глухой, будто корабль сел на наковальню. Кто-то из матросов упал и покатился к подветренному борту. Погас один из фонарей. Из трюма донёсся долгий деревянный треск, и в ответ ему захлопали несвязанные снасти.

Филлипс поднялся, держась за поручень, и всё понял раньше, чем ему доложили. Якоря не удержали корабль. Вероятно, сначала один из них пополз по скверному дну бухты, а оставшийся недолго продержался под натиском волн и ветра. Теперь его шлюп стоял боком к волне. Подводная скала оказалась под кормовой третью корпуса, и каждая новая волна то приподнимала «Клео», то роняла обратно, расширяя нанесённую рану.

— Плотника наверх! Задействовать обе помпы!