Негоциант - Виктор Коллингвуд

Уралов помолчал, обдумывая вопрос.

— Покажете — сделаю.

— Тут я тебе объяснить не смогу. Там волна, темень и корабль над головой, — Сукин говорил, буднично, как о снасти. — Ошибёшься — верп ляжет неверно, и придётся идти второму. То есть мне. Только я к тому времени час на морозе прожду и шансы на успех будут значительно хуже, чем сейчас.

Он повернулся ко мне:

— Иду я, Ваше сиятельство.

Уралов набычился, но спорить не стал: аргумент был не про храбрость, а про дело, против чего эти четверо не шли никогда.

Я посмотрел на лейтенанта. Его обоснование казалось безупречным, но просматривалось в нём второе дно. Мне было очевидно, что этому человеку требовалось доказать — себе, мне, всему берегу, — что он не тот, кого позавчера при народе судили за брагу. Опасная это привычка, когда начальник сам в студёную воду лезет, но я сам же её и завёл.

— Ладно, идите! — согласился я, отворачиваясь.

Верп обвязали короткой цепью за две ладони от рогов, потом застропили её к рабочему тросу. Обрезки хилли-вилли увязали сверху крест-накрест. В полынье за грядой Ерофеич устроил пробу: спустил снасть на воду, поглядел, как села, и велел добавить третий кусок.

— Хорош! — решил он. — Ещё чуть добавить, и всплывёт весь, а нам надо, чтоб рога вниз висели.

Для начала испытали задумку на суше. Натянули между двух камней запасную верёвку, изображающую британский канат. Сукин, не раздеваясь, лёг животом на снасть, толкнул её и стал заводить рог снизу вверх.

Первый раз соскочило. Второй — стало. Третий раз стало так, что снимали вдвоём, упираясь ногами.

— Ладно получилось! — одобрил Ерофеич.

— Только там, вашбродь, — он повернулся к Сукину, — оно всё будет ходить. И канат, и вы.

Тыгак ушёл с трубой и вернулся через четверть часа.

— Люди там нет. Снег сильно. Все ушёл вниз.

Британская вахта, судя по всему, тоже была не из закалённой стали: заряд шёл стеной, и стоять в нём на юте, глядя на пустую воду, охотников не нашлось.

Сукина кормили жирным. Он давился варёной олениной и салом, ругался, что не полезет в воду с полным брюхом, а Ерофеич отвечал, что как раз иначе лезть нельзя. Вот и давился лейтенант под этот аккомпанемент ещё четверть часа. Потом его догола раздели и вчетвером, не церемонясь, натёрли жиром всего, от шеи до пяток. Натянули шерстяную рубаху и штаны, поверх — кожаный штормовой костюм с промазанными швами, у горла и запястий притянутый ремешками.

Руки оставили свободными, страховочный линь Ерофеич обвязал Сукину вокруг груди, под мышками, и трижды проверил узел.

— Линь — сам по себе, к якорю не вязать, — бубнил он. — Ежели снасть уйдёт, чтоб вас за нею не утянуло.

Сукин стоял, растопырив руки, серый, с прилипшими ко лбу волосами, и был похож на кого угодно, только не на офицера Флота Его Императорского Величества.

— Возвращайтесь непременно, лейтенант, — сказал я. — Вы мне ещё пятьдесят рублей за хряка должны.

— Вот спасибо, что напомнили, — язвительно буркнул он. — А я уж и позабыть успел.

Тыгак смотрел на воду, задрав голову к небу. Заряд накрыл бухту так, что мачты «Клео» пропали целиком.

— Сейчас. Плыть можно.

Сукин вошёл в воду по пояс — и его согнуло пополам. Я был уверен, что он закричит, но нет. Втянул воздух с хрипом, распрямился и лёг на снасть.

Первые сажени он шёл рывками, толкая поплавки перед собой. Волна подхватывала конструкцию, отчего та била ему в грудь. Потом пловец поймал ритм и заработал ногами и одной рукой, второй придерживая цепь.

На берегу трос травили без единого рывка. Ерофеич стоял над бухтой троса и следил, чтобы петли шли ровно. Страховочный линь держали Уралов и Игнат, пропустив через локоть. Говорить я запретил всем.

Через десяток саженей Сукин сделался тёмным пятном. Ещё через пять пятно растворилось — снег закрыл его вместе с кораблём, и от всей операции остался один шевелящийся трос, уходящий в белое.

Трос шёл. Потом встал. Через несколько мгновений пошёл снова, но недолго. Дёрнулся — резко, зло, и Ерофеич выдохнул сквозь зубы: «Сорвалось!»

Трос замер. Тянулось это долго, я успел трижды пожалеть, что не полез сам, и один раз обрадоваться, что не сделал этого. Ветер выл в камнях, прибой бухал в гряду, а с корабля не долетало ни звука. Ни окрика, ни выстрела, ни свистка.

Потом линь слегка подался при попытке его подтянуть. Затем ещё, и ещё…

Поплавок вынырнул из белой завесы первым — пустой, без человека. Сердце у меня ухнуло вниз; а следом за ним в двух саженях показалась голова. Тут волна накрыла его и утащила под воду. Пять ударов сердца на поверхности не было ничего.

— Выбирай линь! — злым шёпотом скомандовал я.

Уралов с Игнатом взялись в четыре руки. Голова появилась опять, уже ближе, Сукин ещё пытался грести, но руки шли вразнобой и пользы от них не было никакой. Последние сажени лейтенанта волокли, как бревно.

Пловца вытащили на камни, но встать он не мог, ноги подгибались, губы синие, лицо — белое, зубы стучали так, что было слышно сквозь ветер. Но глаза смотрели осмысленно.

— Якорь, — выговорил он.

Не «жив ли я», не «водки». Якорь.

Вот в эту секунду я окончательно перестал сожалеть о деньгах, потраченные на инцидент с хряком!

Действовали быстро, мокрую одежду срезали ножами, некогда было расстёгивать. Затем докрасна растёрли шерстью, завернули в две шкуры, обложили камнями, загодя нагретыми в костре за грядой. Мезенцев мял ему ступни и ладони, мягко приговаривая что-то неразборчивое.

Влили бульон — горячий, жирный, с нашей солью банной выработки. Я достал штоф.

— Нет! — Сукин отвёл руку, хотя его колотило. — В такое опасное время не пью!

Хоть и негромко это было сказано, но услышали все присутствующие. По их лицам я понял, что лейтенант в эту минуту заработал себе больше очков, чем за всё плавание с Кадьяка.

— Внутрь не захотели, употребим снаружи! — усмехнулся я.

Водку вылили ему на грудь и спину и растёрли в четыре руки. Сукин зашипел, выругался, но через минуту дрожь его немного унялась. Ерофеич присел рядом:

— Как легло, ваше благородие?

— Нормально. Хоть и со второй попытки!

Говорил Сукин с трудом, но внятно. Непросто ему все это далось, очень