Негоциант - Виктор Коллингвуд

Про малый верп и заплыв Сукина в ледяном море, а особенно — про то, чем занимались четырнадцать человек накануне на гряде над бухтой, я не сказал ему ни слова.

«Клео» лежала на камне боком, задрав нос. Палубу заливало, от борта к скалам тянулась срубленная мачта, а выше, под соснами, вился лёгкий дымок от костров, и белели шатры из парусины. Если подумать, ситуация складывалась неоднозначная.

Пятьдесят пять человек, все дисциплинированы и вооружены, причём сейчас укрываются за камнями, а командование у них, судя по тому, что я вижу, толковое и решительное. Одолеть их, если выйдет стычка, вполне возможно, даже с учётом того, что у меня под командой всего три десятка, зато у нас имеются пушки.

Впрочем, это всё пустое, артиллерию сюда неделю придётся тащить, за это время они и сами пушки со шлюпа снимут. Да и потери мне оправдать будет нечем, ни свои, ни чужие. И полсотни британских трупов на берегу мне не нужны, ведь по весне их придут искать. И нам совсем не нужно, чтобы люди Фрейзера нашли тут следы не кораблекрушения, а бойни.

К тому же среди них плотники, канатчики, кузнец, пушкари и полсотни пар рук, которые зимой в Ново-Архангельске стоят дороже золота. Так что живыми британские моряки стоили намного дороже.

Поэтому я снял шапку и пошёл к лагерю первым, безоружный, показывая, что в руках ничего нет. Навстречу вышел офицер — лет тридцати, высокий, в мокром мундире, с обмёрзшими до сосулек полами. Держался он превосходно, но было видно, что человек вымотан до предела и со вчерашнего дня ни на миг не сомкнул глаз.

— Спокойно, мы вас спасём! — громко произнёс я по-английски. — Я — граф Толстой!

Мой английский остался от прошлой жизни, вместе с манерой считать чужие расходы. Морские слова и обороты я знал плохо, зато торговые — превосходно, а разговор нам предстоял именно торговый.

Офицер моргнул. Русского графа, говорящего на его языке, он ждал в последнюю очередь.

— С корабля мои люди спаслись сами, сэр.

Я оглядел заснеженные скалы, дымящие мокрые костры и людей под парусиной.

— С корабля — да. От зимы ещё нет.

Он подумал секунды три.

— Старший лейтенант Джеймс Филлипс, Королевский флот, шлюп Его Величества «Клео». Пятьдесят пять человек, двое погибли при эвакуации. Семеро обморожены и один в горячке.

— Граф Толстой! — повторил я и представил остальных: — Александр Андреевич Баранов, правитель Русской Америки. Лейтенант Сукин, флота Его Императорского Величества.

Филлипс отдал честь Баранову и Сукину — по всей форме, будто на палубе.

— Что у вас случилось, сэр? — спросил Сукин.

— Внезапно сорвало кормовой якорь. Главный не удержал бортовой нагрузки и пополз. Запасной мы отдать не успели.

— Дурная бухта, — сказал Сукин ровно. — Грунт жидкий, укрытие обманное. При таком ветре и на добром грунте якорь пойдёт.

Больше он ничего не добавил. Хороший был бы из него игрок, если бы не принципы.

— Александр Андреевич, — сказал я по-русски, — командуйте бульон и шкуры. Условий пока никаких.

Условия предъявляют сытым, голодным и замёрзшим наливают.

Через четверть часа лагерь перестал быть военным. В котлы с кипятком добавили пеммикана, получившийся бульон разливали в британские кружки и захваченные нами русские берестянки, обмёрзшие сапоги резали ножами — стянуть их с ног было невозможно.

Водочные компрессы они восприняли с трудом.

— Сэр, — сказал мне рыжий унтер-офицер, глядя, как Мезенцев щедро поливает из штофа чью-то багровую пятку, — это же добрый спирт. Мы бы его… иначе употребили.

— Ноги вам ещё пригодятся. Ром — позже. — Я пожал плечами. — Считайте, что у русских так принято принимать водку. Не через рот.

Сукин, стоявший рядом, отвернулся к костру и промолчал. Гордый человек. Хорошо ему теперь стоять и слушать.

Баранов отвёл меня за нарты, когда счёт голов был окончен.

— Пятьдесят пять человек, Фёдор Иванович. Пятьдесят пять!

— Я считать умею, Александр Андреевич. Да и командир их так же доложил

— А кормить их чем? — Он говорил вполголоса, и лучше бы уж кричал. — Хлеб — есть, спасибо вам. Его я по амбарам запер и до «Невы» расписал по фунтам. А мясо? Жир? Мы пеммикан на ваш поход уложили, у нас на артель по зверю в неделю выходит! Дрова кто рубить станет? Жильё им где взять? У меня свои по землянкам живут!

— Значит, рубить дрова и ставить жильё будут они.

— Да они на другой день ружья похватают и по берегу разбегутся! А колоши тут же и объявятся, — Баранов ткнул рукой в сторону пролива. — У англичан ружья, а Котлеану ружья больше хлеба нужны. Они друг друга сыщут быстрее, чем мы их пересчитаем.

Вот за это я его и уважал. Пока я считал руки, он считал угрозы — и сосчитал ту, до которой я дошёл бы только к вечеру.

— И хлеб чей? — добавил он с тоской. — Ваш же, купленный. Компания вам четырнадцать тысяч должна, а хлебом тем англичан кормить.

— Александр Андреевич. Они не пятьдесят пять ртов. Они сто десять рук. Надо только объяснить им разницу.

Ружьями я занялся до темноты.

— Огнестрельное оружие сдать. Всё! Ружья, мушкетоны, пистолеты, порох, патроны, — сказал я Филлипсу. — Офицерские шпаги остаются при владельцах.

Он выпрямился.

— Сэр, мы не сдавались. Мой экипаж не пленён. Оружие принадлежит Королевскому флоту, и я отвечаю за него головой.

— Никто не берёт вас в плен и не требует капитуляции. Речь про другое. — Я показал на пролив. — За той водой сидит вождь Котлеан, у которого к нам счёт за сожжённую крепость. А три года назад его люди вырезали здесь сто человек. Ружьё для него дороже и милее, чем жена. Пятьдесят стволов на берегу — это приманка, лейтенант, и придут они не за вами, а за вашим железом. Вас перережут ночью, а обвинят потом нас.

— Мои часовые…

— Ваши часовые давно не спали, к тому же уже сейчас у вас много обморожены, а будет ещё больше, если останетесь в лагере на берегу. Мои люди — тоже не боги. — Я выдержал паузу. — Опись составим общую, за двумя подписями. При отправке экипажа сочтёмся.

Филлипс молчал долго. За это время он, полагаю, перебрал всё то же, что и я: что