Негоциант - Виктор Коллингвуд

— Опись — с моим унтер-офицером при каждом ящике.

— Договорились.

Ящики считали при факелах. Сорок девять ружей морской службы, короткие, крепкие, все под один калибр. Пистолеты. Три малых бочонка сухого пороха и патронные ящики. Я стоял и смотрел, как это добро выносят из-под парусины, и Поплавский внутри тихо подсчитывал маржу.

В крепости стояли ружья трёх разных выделок, с калибрами вразнобой, и Архипыч отливал к ним пули в четыре формы, поминая всех святых. Теперь же у нас появилась полусотня одинаковых стволов с единой литейной формой на все. Английская щедрость иногда обходится Англии дороже, чем ей кажется.

Ночью перевозили слабых и обмороженных, а на другое утро мы сели говорить. Собрались в конторе Баранова вшестером: я, Баранов, Сукин, Филлипс со своим штурманом и писарь. Переводил я сам, а морские слова уточнял у Сукина.

Филлипс начал ровно с того, с чего начал бы всякий:

— Мои люди — моряки Его Величества. Не пленные и не наёмные работники. Британская корона возместит короне российской все расходы по нашему содержанию, и я готов подписать любые счета.

— Бумажными обещаниями каши не сваришь, — ответил Баранов без длинных размышлений. — Мне не корона нужна, не расписка и даже не звонкая монета, которой у вас всё равно не хватит, мне мясо нужно.

— Вы — не пленники, — подтвердил я. — И никто вас работать не заставит.

Я подождал, пока он кивнёт и продолжил:

— И никто не обязан кормить вас даром.

Дальше я изложил два варианта.

Работающие получают горячее дважды в день: кашу, мясо, рыбу, жир, хлеб, соль вволю. Жильё — барак с отоплением, который они же и поставят. Лечение. Баню. Воскресенье свободное, и по восемнадцать человек с офицером ходят в поселение — торговать, мыться, молиться и пить положенную чарку. Труд запишем в зачёт содержания и спасательных расходов, наличных не платят никому.

Отказавшиеся получают навес, дрова, воду и котёл. В котле — щи с водорослями, квашеные рыбьи головы и сивучина того разбора, который на Ситке едят в самый чёрный месяц.

— Умереть не позволим никому, — закончил я. — Довольствие останется. И полное удовольствие от независимости тоже.

— Это принуждение, — сказал Филлипс.

— Это выбор. Вы вправе его сделать, как мы вправе предложить условия.

Он потребовал время, чтобы посоветоваться с офицерами. Я не стал уговаривать, только велел принести два котла и поставить на стол. В одном густая каша, заправленная олениной и жиром. В другом — то, что предлагалось несогласным.

Филлипс открыл оба. Содержимое первого он внимательно рассмотрел, снял пробу и предложил сделать то же своим офицером. Крышку же второго он едва приподнял, сморщился от тяжелого духа, идущего от содержимого и немедленно закрыл, не пробуя и не вглядываясь. Других желающих ознакомиться с альтернативным вариантом не сыскалось.

Торговались мы после этого ещё часа полтора, и, надо отдать ему должное: своё он выгрыз. Экипаж не разлучать. Командование остаётся за ним, наряды на работы тоже идут через него, и списки он составляет самостоятельно. Больных и обмороженных на работы не наряжать до выздоровления, но кормить прилично. Телесные наказания провинившимся — только через британское командование. Учёт вести с двух сторон, обе тетради подписывать еженедельно.

Остальное дописывали до ночи, и вышло из этого двадцать с лишним пунктов, из-за чего писарю пришлось менять перо. Вторая ценная бумага здешнего края — после расписки Баранова на четырнадцать тысяч. По-моему, недурная динамика для мест, где ещё осенью было не встретить гербового листа.

— Мои люди будут работать, — сказал Филлипс, подписав. — Но не как пленные.

— Разумеется. Пленные работают хуже.

Баранов метнул на меня взгляд. Правильный, между прочим, взгляд: истинную экономику чужим не объясняют.

Из пятидесяти пяти человек в первый день отказались работать шестеро, кроме того наш лекарь не допустил к работам двух обмороженных и плотника, метавшегося в горячке.

Я запретил их уговаривать, попрекать и вообще с ними разговаривать. «Отказникам» выдали место под навесом, дрова и котёл, в котором было ровно то, что обещано.

Забегая вперёд, скажу, что к обеду второго дня двое пришли к британскому унтеру поинтересоваться, зачтётся ли им нынешний день, ежели они запишутся до ужина. К утру же третьего в лагере несогласных не осталось ни одного человека. Всё же тарифная сетка — это страшная сила! Древнейший инструмент управления, работающий во все века, на всех широтах, и без видимого насилия.

Тринадцать человек, ходивших со мной в Кривую бухту, я собрал первый же вечер, в пустом амбаре.

— Слушайте меня внимательно. Мы ходили в Кривую наблюдать за англичанином. Смотрели с берега, дальше не ходили, снасти не таскали, ничего не тянули. Крушение видели только издали. Так было, и так будет говорить каждый из вас — жене, попу, Александру Андреевичу и мне самому, ежели я спьяну спрошу.

Молчали. Кивнули все.

Уралов дождался, пока остальные выйдут.

— Ваше сиятельство, дозвольте спросить.

— Спрашивай, разумеется.

— Мы их топили. — Он говорил медленно, подбирая. — А нынче мы их кормим, лечим и в баню водим. Вон Пахому руку в трюме покалечили, а он теперь этим самым англичанам щи носит. За что?

За его спиной тихо появились трое других пленников, вырученных мной от Хейга. Игнат смотрел мимо меня, в стену.

— За то, Семён, что мёртвый англичанин не работает и ничего не рассказывает. А живой ставит нам барак, чинит батареи и уже рассказал больше, чем я надеялся! — я подошёл к нему ближе. — Тех, кто вас в трюме держал, в экипаже «Клео» нет. Ни Хейга нет, ни Фрейзера. Убьёшь этих — до тех не дотянешься уже никогда.

— Понял, — сказал Уралов.

— Не понял ты, а подчинился. Но пока мне и того довольно.

Он не стал возражать. Вышел, а за ним трое, и ни один не обернулся.

Пахом наутро вышел в наряд и работал наравне. Игнат потом за две недели не сказал мне ни слова.

Вот это и была настоящая цена нашей недавней победы. Не улика в воде, не тринадцать чужих языков за спиной, а четыре человека, которые вчера за меня рвали ладони на тросе, а сегодня смотрели мимо. Хозяин, который в девяностые терял таких людей, потом очень долго искал новых.

Про улику я вспомнил на другой день, и мне