Негоциант - Виктор Коллингвуд

и три часа возили людей и груз шлюпками. Первыми ушли вооружённые, за ними Тыгак с Баженовым — смотреть лёд и место. Потом собаки, потом нарты, потом порох, и в самый последний черёд — товар и ром. Один ящик едва не ушёл под лёд. Прокоп вытащил его и долго орал — про вожака, которого чуть не утопили. Про товар не вспомнил вовсе.

Сукин оставался на берегу, покуда собирали нарты.

— Когда за нами?

— К первой воде. Как лёд от устья отойдёт, встану на этом самом рейде и буду стоять три недели. Дольше не смогу: весной вы мне на Ситке нужнее.

— Три недели.

— Три. — Он поглядел на серый лес за берегом и понизил голос: — Опоздаете — пойду искать. Только искать я вас там буду плохо, ваше сиятельство. Река — не море.

Шхуна ушла на закате. Мы остались на пустом берегу с пятью нартами, тридцатью собаками и одной дорогой — вверх.

Баженов смотрел не на воду, а на лес.

— Ну вот. Теперь о нас уже знают.

Я оглядел опушку. Никого. Тыгак вернулся от кромки леса через четверть часа и молча показал: у крайних елей, на снегу, отпечаток мягкой обуви. Свежий.

Первые дни река нас баловала. Лёд лежал ровный, нарты шли ходко, лес прикрывал от ветра, собаки тянули весело, и за день мы проходили столько, что я начал подозревать Баженова в сгущении красок.

Порядок держали простой: Тыгак впереди, за ним я, потом первая пара нарт, за ними люди, нарты Баженова с Дарьей в середине, а Мезенцева — в хвосте. На ночёвках нарты ставили плотно, ружья по разным местам, караулы парные, собак помещали внутри круга. Утром Тыгак обходил лагерь и читал снег, как приказчик — ведомость.

Читалось нехорошее.

— Человек, — сказал он на третье утро. — Лежал. Смотрел долго. Ушёл вверх.

К вечеру добавил:

— Не один.

Мезенцев разложил связно: следы двух пар мягкой обуви, одна лёгкая, другая тяжелее; лежали на возвышении над излучиной, откуда река видна на версту; ушли вверх широким шагом, не таясь.

— Может, любопытствуют? — предположил я. — Торговый народ везде любознателен.

Баженов сплюнул.

— Богатый караван без большой охраны здесь никто не пропустит, ваше сиятельство. Ружьё в этих местах дороже золота, а железо дороже ружья. Сперва возьмут, после поговорят. Ежели вообще станет с кем говорить.

— И чем быстрее идём, — добавила Дарья, — тем выше по реке место выберут. Пускай пройдут туда, где узко.

— Всех положат?

— Зачем? — Она пожала плечами. — Живой человек лучше. Меняют. Или себе берут. Они ещё не знают, кто у вас главный. После захвата разберутся.

Мысль оказалась свежей. В суконной шубе с бобровым воротом я полагал себя очевидной мишенью, а для здешних мест был просто одним из двенадцати одинаково пёстрых чужаков. Даже обидно.

Возвращаться мы не стал и ходу не сбавили. Я ввёл правила: колонну не растягивать; при первом выстреле передние падают, задние бьют по склону; в лес за противником не бегать ни при каких обстоятельствах; главное — удержать нарты. Если попытаются разрезать караван надвое — крайние нарты поперёк дороги. По неясным теням не стрелять.

На пятый день Тыгак присел над другим следом. Молчал долго.

— Медведь. Большой.

— Зимой?

— Не спит. Голодный.

Баженов осмотрел отпечаток и сказал, что шатун ходит вдоль реки не первый день, ищет падаль и может уйти в сторону, а может и не уйти. Услышав это, я велел еду открытой не держать, костей на снег не бросать, собак внутри круга на ночь привязывать, а мушкетон Мезенцеву зарядить крупной картечью и держать при себе постоянно.

Пороги мы услышали раньше, чем увидели, лёд там был переломан, между чёрных камней шла открытая вода, берег сжимался, лес наваливался вплотную, а снег прятал ямы и валуны так ласково, будто нарочно.

Нарты разгружали и проводили по одной, на верёвках, вчетвером. Собаки путались, тянули не туда и грызлись. Прокоп охрип, но бить их не давал никому: битая собака в упряжке работает хуже пьяного матроса.

Третью нарту мы всё-таки повредили. Она села полозом на камень, дёрнулась и лопнула поперёк, вместе с двумя ремнями упряжи. Час чинили сыромятиной и запасными полозьями, а полтора пуда сухарей ушли под лёд.

Люди вымотались. Темнело. Я оглядел место: вода рядом, дров навалом, берег высокий.

— Тут и станем.

— Нет, — сказала Дарья.

Сказала так, что обернулись все.

— Пороги шумят. За шумом человека не услышишь, хоть двадцать придёт. Позади вода, впереди камень, сбоку склон — уходить некуда. Сверху стрелой и камнем закидают, а дым им прямо покажет, где вы легли.

— Верно говорит, — подтвердил Баженов. — Я бы тут и ждал.

Спорить я не стал, оба они ходили этими местами и вернулись живыми, а я — нет…

Прошли ещё пять вёрст в темноте и встали на широкой излучине: обзор кругом, лес отодвинут саженей на семьдесят, склон не нависает, берег пологий. Нарты — полукругом, собаки внутри.

А на ужин я взялся за котёл сам.

Кулеш с пеммиканом всем осточертел ещё на третий день: жирная толчёнка хороша тем, что от неё не умирают, и больше ничем. Кукурузу мы везли зерном и мололи на ручных жерновах по вечерам — заодно и грелись.

— Мешай и не останавливайся, — велел я Степану, всыпая муку в кипяток. — Встанет комом — сам съешь.

Мамалыгу я выучился варить в девяносто шестом, на объекте, где молдавская бригада гнала её вёдрами и называла едой королей. Работали они после неё как звери, и мне этого рекомендательного письма хватило.

Вышло густо, ложка стояла. Сверху — жир, крошёное мясо и шкварки.

Ели молча и жадно. Потом Прокоп облизал ложку и сказал в пространство:

— Вот за такое, Ваше сиятельство, и в горы сходить можно.

— Ты и так идёшь.

— Дык теперь с удовольствием.

Смеялись все, кроме Тыгака. Он трижды поднимался и подолгу смотрел в темноту вверх по ветру. Перед сном обошёл лагерь и вернулся с той стороны, куда тянуло дымом.

— След. Свежий. Медведь. Близко ходил.

Дарья подтянула шкуру на плечах.

— Те, кто за нами идёт, теперь тоже знают, где мы ночевали.

— Заодно узнают, как хорошо мы кормим будущих партнёров.

Моя шутка ей явно не понравилась.

Утром долина сузилась. Река прижалась к правому берегу, справа поднялся снежный склон, поросший