Негоциант - Виктор Коллингвуд

Я тогда даже не задумался, что означает название его города. Богдана давно нет. Города ещё нет. А имя уже есть — сидит вокруг меня, поглощает мамалыгу и режет мясо жёлтыми ножами. Мне сделалось не то чтобы грустно, скорее странно.

Большой Бобёр сидел среди старших торговых людей, почти не пил и трогал каждую русскую вещь, до какой мог дотянуться: проверял заклёпку, гнул гвоздь, смотрел ткань на свет. Спрашивал только про количество.

Хитрый Лис сидел сбоку, пил ещё меньше, слушал сразу три разговора и задавал Дарье короткие вопросы. Прочесть по лицу, чего он хочет, не получалось, но видно было, что смотрит он больше на Бобра, чем на нас. Эти двое друг друга явно не любили, что обещало существенно упростить мне работу.

Женщины на пиру не подавали, пили мало и молчали. Седая Выдра решала, сколько мяса взять из родового запаса, и я заметил, что Большой Бобёр иногда ждал её кивка, прежде чем сделать что-то. Именно иногда, в других случаях он действовал самостоятельно и без оглядки. Тихая Вода распоряжалась готовой едой: кому и сколько. Красная Ива пересадила двух гостей, и те послушались без возражений. Акаитчо дважды за вечер наклонялся к тётке и о чём-то спрашивал.

— Дети чьи? — спросил я Дарью.

— Матери. Род от матери идёт. — Она отпила пунша. — Сестра и тётка по матери бывают важнее жены. И медь — не Акаитчо. И не Серой Выдры. Медь — рода. Один отдать её не может.

Мужчины тут заведовали войной и громкими речами, а женщины — всем остальным, без чего громкие речи через месяц заканчиваются голодом.

Ближе к ночи, когда пошли рассказы о старых боях, кто-то произнёс имя Скаутлельта, Акаитчо сразу переменился в лице и положил ладонь на нож.

— Отца его убил Скаутлельт, — тихо сказала Дарья. — Давно. Отомстить не успел. Далеко это, и Скаутлельт был сильный.

— Скаутлельт мёртв.

— Знаю. Он тоже слышал. Только не от того, кто видел.

Я решил приберечь это до совета. Козыри в первый вечер не выкладывают, а я один сегодня уже засветил, ещё там, на склоне.

Постепенно пунш начал оказывать своё действие. Пошли индейские песни — тягучие, в два голоса, под удары ладонью по натянутой коже. Молодые пустились плясать, наши полезли повторять, и Прокоп с непривычки уселся в чей-то котёл. Хохот стоял такой, что снаружи выли собаки.

Когда пир уже был закончен и все расходились, к моему углу подошли трое скво, Тихая Вода, Красная Ива и Белая Куропатка, деловито так обсудили что-то между собой, и Белая Куропатка сказала Дарье несколько слов.

— Они говорят, ты будешь ночевать у них.

— Не понял. У кого из них?

Дарья посмотрела на меня.

— У всех. И не вздумай спорить. Тихая Вода — жена Акаитчо. Эти две — его сёстры. Откажешь одной — обидишь всех!

Вот так ни фига себе тут гостеприимство!

— Я, собственно, и не отказываю. Хоть их и многовато на меня одного.

— Ты не считай. Ты делай!

Акаитчо, поймав мой взгляд, поднял кружку и что-то одобрительно рявкнул. Ревности в нём не было ни на грош: его семья принимала названного брата, и это ему нравилось.

Ну, кто я такой, чтобы спорить?

* * *

Дипломатическая служба в очередной раз потребовала от меня полной самоотдачи. Под утро к своим я возвращался на трясущихся ногах. Если тут все племена такие гостеприимные, меня надолго не хватит…

Утром все встали с трудом. Один искал сапог, другой не помнил, где оставил пояс. Раздали по полкружки горячего пунша, добили жирным бульоном и подогрели на сковородке остатки мамалыги. Новый бочонок я открывать запретил.

— Ничего, братцы, сейчас слегка поправимся. А вообще славно погуляли: пожрали, напились, потанцевали и похоть потешили.

— Это как? — не понял Степан. — С нами же баб не было!

— Позже пришли, — сказал Прокоп в свою кружку. — Ты, Степан, к тому часу уже под нартой спал.

Степан посидел, соображая. Потом побледнел.

— Дык мне же нельзя! Я женатый!

— На Ситке ты женатый, — утешил я. — А на Медной — холостяк и завидный жених!

Все дружно заржали.

— Степка, ты откуда такой скромный взялся? — сквозь смех спросил я.

— Я, Ваше сиятельство, кузнец с Урала. Не только по железу, а и медь с бронзой тоже вырабатывал. А потом пять лет при колокольном литье в Иркутске стоял.

— Колокола? Медные, что ли? — уточнил Баженов.

— При колоколах мы медь с оловом мешали. Оно и твёрже выходит, и звонче.

Я кивнул и отложил услышанное про бронзу «на потом».

— Ладно, слушаем меня. Вчера с нами праздновали, нынче будем торговаться. Оружие при себе держим, но стволы вниз. Ничего никому не обещать, ни ножа, ни гвоздя. Ни с кем в стороне не торговать. Медных вещей руками не хватать. Говорим все через Дарью, и я тоже.

Совет собрали в большом жилище, у центрального огня. Я сел напротив Акаитчо — как напротив хозяина — и тут же получил от Дарьи под локоть.

— Не там. Выдра должна всех видеть. Бобёр — ближе к товару. Лис — сбоку. Акаитчо — со своими воинами.

Пришлось перестраиваться на ходу.

Я предложил не один договор, а несколько. Мы привозим ножи, топоры, иглы, котлы, гвозди, ткань и инструмент. Оружие тоже, но на особых условиях. Берём меха, готовую медь, проводников и корм в дорогу. Ходим одной дорогой, с Баженовым или Дарьей, в чужие места без приглашения не суёмся, укреплений не ставим, власти над рекой не объявляем и не ищем.

Большой Бобёр сразу просек выгоду и тут же захотел захапать её всю, целиком.

— Весь товар по Медной — через него. Русские с дальними семьями сами не торгуют. Цену назначают здесь. Проводников даёт он. И доля ему за то, что путь бережёт.

— А ежели не через него?

— Говорит: дальше по реке вас ограбят. Он знает, кому верить.

Классика. Человек торговал не мехом и не медью, а доступом.

Хитрый Лис задал три вопроса подряд, и все три — не мне.

— Спрашивает: придут ли русские к другой реке? Будет ли там своя цена? Кому дадут ружья?

Я ответил ровно то, что всегда в