Негоциант - Виктор Коллингвуд

Бобёр помрачнел. Лис едва заметно кивнул. Седую Выдру цены не занимали вовсе.

— Спрашивают, сколько русских придёт в другой раз? Приведут ли воинов? Станут ли ставить дом? Кто отвечает, ежели твои люди слово нарушат?

— Караван будет не больше нынешнего. Придёт с Баженовым или Дарьей. Дома без вашего согласия не поставим. За своих отвечаю я, своей головой.

Дарья перевела и добавила от себя одну фразу, в которой я разобрал только имя. Когда Седая Выдра начала отвечать, интонация была другая, она не переговоры вела, а озвучивала условия.

Те были простыми: Один следующий караван придёт той же дорогой и в таком же количестве, с известным им проводником. В родовые места без приглашения не заходит, тогда люди Акаитчо наших не тронут. Кроме того, Большой Бобёр предупредит о нас семьи по реке Медной, а Хитрый Лис подаст весть на свою реку. На опасном участке пути Акаитчо даст двух местных проводников.

Та-а-ак. Значит, только одна ходка, потом новый совет. Получается, вместо сотрудничества на регулярной основе мне предлагают пробную сделку. М-да-с…

Седая Выдра сняла с себя плетёную перевязь с медной пластинкой — на пластинке были насечки, родовые, — и положила передо мной.

— Пусть передний в караване несёт открыто, — перевела Дарья. — Не от всех защитит. Но всякий увидит, чей это караван.

Медная пластинка. Вторая в моей здешней жизни, и обе достались мне не за деньги.

Я поблагодарил и перешёл к войне, коротко изложив своё видение ситуации по Котлеану. Он держит в плену наших людей, нападает, живёт тем, что все вокруг его боятся, и русские намерены это прекратить.

Акаитчо подобрался, как собака на след.

— Отца моего убил Скаутлельт, — переводила Дарья за ним. — Я тогда был мал. После он стал силён, и мстить я не мог.

— Скаутлельта убил я, — сказал я. — Сам. Вот из этого штуцера.

Дарья перевела. В жилище стало тихо, только огонь трещал. Акаитчо встал, обошёл огонь и встал передо мной, но сначала не находил слов. Потом всё же парочку нашёл.

— Говорит: значит, ты сделал за меня мужское дело.

Спорить я не стал, иногда лучший ответ — это молчание с приличным выражением лица. Про молодого Котлеана он рассказал сам, и, на мой взгляд, этот рассказ окупил бы наш поход, даже если б не было других результатов.

Сын занял место отца недавно, ему двадцать с небольшим. Старые воины слушают его из уважения к покойному, а не из любви к нему самому. Чтобы удержать их, ему нужна война, добыча и пленные — быстро, до весны. Первая же серьёзная неудача расколет его сторонников.

Ясная картина. Молодой директор на месте покойного основателя, и совет присматривается: достоин или надо искать ему замену?

— Значит, бить надо теперь.

Акаитчо обещал сообщать о людях Котлеана, передавать вести с торговцами, дать людей в разведку и собрать охотников, если увидит, что русские не шутят. Взамен требовал оружия или припаса, дележа добычи и возврата всех своих пленных.

Седая Выдра против мести не возразила, но не согласилась с тем, чтобы забрали всех мужчин: семьям зимой нужны охотники, а поход без ясного плана она называла глупостью Тут с ней не поспоришь.

Полного договора у нас не вышло, но я нашёл врага моего врага, канал разведданных и человека, который считает себя моим должником. К этому моменту я был доволен собой и нашим походом до неприличия. Но тут Большой Бобёр и задал свой вопрос.

— На что вам столько меди?

— Торговать. Корабли обшивать. Посуду делать. Продавать в других местах.

Дарья перевела. Ответом не удовлетворился никто. Заговорила Седая Выдра, и говорила она долго.

— Обычный торговец зимой не ходит. И с ружьями не ходит, — переводила Дарья. — Ваши корабли большие, чтобы обшить один меди много нужно. Значит, тебе не нож нужен, и не покупать медь. Тебе нужно место, где медь берут.

Индейцы помрачнели. Кажется, показывать нам свои тайные прииски у них не было ни малейшего желания.

— Места добычи мне не нужны, — сказал я. — Ни показывать, ни водить. Покупаю здесь, у тех, кто имеет право продавать. Сколько скажете!

Седая Выдра кивнула. Потом она велела принести и нож и положила его на шкуру между нами. Большой, с широким красно-жёлтым лезвием и потемневшей от старости рукоятью. Красив, зараза!

— Эта медь живая, — переводила Дарья. — Земля родила её уже готовой. Человек только форму дал. Такие куски принадлежат семьям и предкам. Не всякому позволено их ковать.

— А наша медь?

— Ваша — мёртвая! Вы её из камня варите, силы в ней нет. Мягкая. На котёл годится, на нож — нет.

Большой Бобёр немедленно вставил своё, и я даже позавидовал скорости, с какой он это сделал.

— Он говорит: раз русская медь хуже, за живую надо платить дороже. Много дороже.

Степан, сидевший у меня за плечом, наклонился и шепнул:

— Насчёт мягкой они, Ваше сиятельство, не врут. Литая медь этому ножу проиграет.

И тут меня понесло. Я потом много раз прокручивал в памяти эту минуту и всегда находил одно и то же. Сделка расползалась: медь мне отмеряли по горсти, цену задирали втрое, а мою страну при всём совете назвали неумёхой. И я сделал ровно то, что делал всю прежнюю жизнь, когда видел, что сделка разваливается — поднял ставку. Продал то, чего ещё нет.

В девяносто восьмом, незадолго до дефолта, я продал два этажа в здании, которого не существовало даже в котловане. Потом достроил. И всегда достраивал, на том и держался.

— Переведи, — сказал я Дарье. — Мы умеем делать из меди другой металл. Он твёрже вашей живой меди и держит лезвие дольше.

Баженов дёрнулся:

— Фёдор Иванович…

— Нож из такого металла перерубит ваш нож.

Дарья не перевела. Она посмотрела мне в глаза и сказала по-русски, тихо:

— Не надо!

— Переводи!

— Ты не понял. Они услышат не про товар. Они услышат, что ты сильнее их земли и предков. — Она говорила быстро, не поворачивая головы. — Не сделаешь — ты лжец! Лжецы тут не торгуют. Акаитчо тебя защитит от ножа. От отказа торговать — нет!

Отступить и сказать, что не так поняли, погорячился, оговорился я не мог! Не