Негоциант - Виктор Коллингвуд

Он взял одну, позвал юного Тома Бигелоу, матроса восемнадцати лет, лёгкого, как кошка, и первого дурака на всю команду по части лазания, где не надо, и вышел на шлюпке туда, где волна заходила длинными пологими валами.

Про то, как этими штуками пользоваться, Уоткинс знал ровно столько, сколько рассказал ему граф на словах: лечь, грести руками, поймать волну, встать. Повторил Тому, тот лёг, погрёб. Даже волну поймал, но встать не успел и ушёл под воду вместе с доской.

Во второй раз доска выскочила из-под него и едва не проломила ему голову. В третий он проехал сажени три на животе, торжествующе поднялся на колено, и волна свернула доску набок, вывалив его в пену.

На берегу собралось человек двадцать. Сперва они смотрели молча, к четвёртому падению засмеялись, после шестого — принялись кричать советы. К восьмому падению неугомонного Тома в воду полезли двое молодых со своими досками и стали показывать, как надо: где лечь, где грести, когда вставать.

Том слушал, кивал, ничего не понимая, и продолжал падать. Уоткинс же сидел в шлюпке и не вмешивался. Толпа собиралась — большего ему и не нужно.

Через час на берегу стояло уже полтораста человек. Дети носились вдоль воды, взрослые спорили и хлопали, кто-то отбивал ладонями ритм волны.

А потом Том встал и прошёл на доске десятков пять ярдов — коряво, растопырив руки, приседая, после чего вылетел на песок под такой рёв, будто взял на абордаж английский фрегат.

Ещё через четверть часа сквозь толпу прошёл человек. Никто не трубил и не расчищал дорогу, просто люди на берегу подались в стороны, и Уоткинс увидел мужчину лет пятидесяти, огромного, с прямой спиной и тяжёлым спокойным лицом, в небрежно наброшенной накидке из жёлтых перьев.

Король Камеамеа пришёл посмотреть, что за ерунду затеяли иностранцы.

Уоткинс вылез из шлюпки, отряхнул сюртук, шагнул вперёд и произнёс фразу, которую заучивал две недели с голоса Моаны и Теи, а потом повторял про себя всю дорогу от Ситки.

— Я от русского графа, у которого две красивые жены.

Произношение вышло чудовищное. Смысл, судя по всему, тоже получился несколько иной, чем задумывалось. Камеамеа некоторое время молча разглядывал то его, то мокрого Тома с доской, а потом вдруг захохотал, откинув голову, громко, от души, и вслед за ним заржал весь берег.

Уоткинс покраснел до ушей, но соображения не потерял. Кажется, дипломатия свернула куда-то не туда, поэтому он использовал вторую заученную формулу:

— Кабри, переводить!

Смех оборвался не сразу. Но имя подействовало: король сказал что-то через плечо, и в толпе засуетились. Кабри явился минут через десять — тощий француз с татуированной половиной лица, босой, в набедренной повязке и старой матросской куртке на голое тело. При дворе он жил не первый месяц, по-гавайски объяснялся уже сносно, а по-английски не знал ни слова.

Получилась цепочка, почти как в игре «эстафета»[6]: Уоткинс говорил своё второму помощнику, который кое-как разбирался во французском. Помощник, потея, перекладывал это на язык, который считал французским. Кабри морщился, переспрашивал и передавал королю. Ответ шёл тем же путём обратно.

Одна фраза ходила туда и сюда по четверти часа. Как и положено в этой весёлой игре, «подарок русского графа» на середине пути превратился в «товар русского начальника». Уоткинсу дважды пришлось начинать всё сначала. Размеры показывали руками. Цену перепутали трижды.

Камеамеа веселился всё больше. Уоткинс, наконец, спросил напрямую, отчего бы не позвать мистера Янга, который говорит на обоих языках.

Ответ короля Кабри передал коротко, а помощник перевёл так:

— Переводчик у его величества есть. Он-то нас и отправил ждать.

Тогда Уоткинс велел принести доски. Все три положили на песок перед королём, и окружающие зацокали языками, одобряя выделку: дерево было выбелено, выглажено и промаслено, контуры доски оканчивались ровной, без единого задира кромкой.

— Скажите его величеству так: прошлой весной, когда русский корабль стоял здесь, его величество говорил с графом Толстым и дал графу своё королевское дерево — хилли-вилли — чтобы тот сделал из него доски. Граф уговор исполнил, вот они! Он их не продаёт и не меняет, просто возвращает королю работу из королевского дерева.

Пока это ползло по цепочке, Уоткинс снял шляпу и поклонился. Камеамеа перестал улыбаться. Он присел на корточки — легко, без всякой королевской постановки, — провёл ладонью по доске от носа к корме, перевернул, посмотрел на просвет вдоль кромки. Потом сказал одно слово, которое за ним повторили человек тридцать.

— Он говорит: русский помнит, — доложил помощник, сверившись с Кабри дважды. — Говорит, белые обещают много, а привозят редко.

Дальше пошло легче. Уоткинс велел принести с ялика бочонок, воду, сахар и корзину местных кислых плодов, выменянных на пригоршню гвоздей, и приготовил пунш ровно так, как учил граф. Дико-графский, как его окрестили на Ситке.

Камеамеа попробовал, цокнул языком и допил кружку до дна, после чего велел позвать жён. Вскоре они явились — числом больше, чем Уоткинс успел сосчитать. После второй раздачи переводческая цепочка расстроилась окончательно: объяснялись уже руками, но выходило ничуть не хуже.

Вот тогда он, как учил Толстой, достал свёрток с женьшенем, развернул холстину, показал корни — сухие, узловатые, похожие на человечков, — и объяснил, что везёт этот товар в Китай, где богатые китайцы платят за него серебром по весу, потому что корень возвращает силу, гонит старость и лечит мужскую слабость.

На словах про мужскую слабость жёны Камеамеа захихикали. Смеялись они долго и с явным знанием предмета, что это подействовало на короля сильнее любого перевода. Он взял корень, повертел, понюхал и задал вопрос, из которого Уоткинс понял одну интонацию.

Половину корней пришлось отдать сразу. Остальное капитан отстоял, сославшись на Кантон. И только, когда доски лежали у ног короля, пунш был выпит, а женьшень принят, Уоткинс сказал, что всё это, собственно, мелочи, главный подарок графа остался на корабле.

Переводческая цепочка не справилась, запнувшись на середине.

— Лёд, — повторил Уоткинс. — Вода, ставшая камнем. Её привезли с далёкого севера. Камень холодный. Он тает обратно в воду.

Кабри переспросил трижды. Камеамеа не поверил. Уоткинс попросил об одном: пусть его величество отойдёт с жёнами в тень, под навес, и пусть при этом будет как можно меньше посторонних. Граф на Ситке был твёрд: купцам и англичанам льда не показывать вовсе.

Блок принесли в холстине и рогоже,