Негоциант - Виктор Коллингвуд

Лицо старой скво просветлело, она перехватила колокольчик за ушко, но не звонила, а… Был бы я суеверным, сказал бы, что она общается с невидимыми духами. Не понимая, что происходит, мы просто ждали развития ситуации, Баженов у меня за спиной аж переминаться с ноги на ногу начал.

Потом Седая Выдра произнесла короткое предложение.

— Имя вернулось, — перевела Дарья.

Седая Выдра с отсутствующим видом положила наше изделие на колени и накрыла ладонью, продолжая пребывать где-то не здесь.

Акаитчо прошёл вдоль очага и присел на корточки рядом со мной. Прежде он либо стоял напротив, либо сидел у входа, на положенном военному вождю месте. Негромко, останавливаясь после каждой фразы, чтобы Дарья успела перевести, он объяснил, с чего так расчувствовалась старуха.

Оказалось, у Седой Выдры было три дочери. Младшая родилась поздно от пришлого с большой реки, который перезимовал у них и ушёл по весне. Он оставил в подарок ещё не рождённому ребёнку железный колокольчик, какие вешают собакам на шею, чтобы не потерять в кустах. В их доме это была первая звенящая вещь, девочку по ней и назвали.

— Как именно?

Дарья подумала, шевельнула губами и не нашла слова.

— По-русски нет такой имя. Который звенит. Вот когда звенит и не видно — так.

— Звонкая?

— Пускай.

Акаитчо продолжал. Девушке было четырнадцать или пятнадцать, точнее у них не считают. Она ушла с женщинами по ягоду вниз по реке, к порогам, и оттуда не вернулся никто, кроме одной старухи. Та и рассказала, что остальных схватили тлинкиты.

По их обычаю имя занято, пока не станет известно, что человек умер. Про Звонкую же ничего не знали вот уже двадцать с лишним лет.

Осенью у средней дочери родилась девочка. Имена в роду не выдумывают, берут из тех, что есть, а взять было нечего. Теперь у старухи в кулаке лежала звенящая вещь.

Степан тоже был не совсем с нами, он ещё был мыслями в своей работе и явно не понимал, отчего все замолчали. Я же думал о том, что старуха, у которой я третий день не могу выбить доступ к меди, только что получила от меня вещь, которую нельзя купить.

— Дарья, спроси, ищут ли её до сих пор?

Дарья спросила. Седая Выдра ответила, не поднимая головы, одним словом.

— Нет.

Ну да, два десятка лет прошло, как-никак!

— Тогда переведи вот что. У меня прибрежные взяли трёх человек — женщину и двух мужчин. Прошлой осенью, на Ситке. Разделили и продали в глубину материка. Плачу за них ромом, железом, чем угодно. Спроси у всех: слышал ли кто про троих русских?

Когда Дарья перевела, в землянке заговорили все разом, и я успел было обрадоваться… Как оказалось, преждевременно.

Первым, отчаянно жестикулируя, заговорил Большой Бобёр, и воины у входа закивали. Хитрый Лис спросил про приметы, пришлось перечислять: женщина лет тридцати, мужики, один рыжий, приметный, запомнился бы всякому. Но Лис покачал головой.

— Не слышали, — «перевела» Дарья.

— Совсем?

— Совсем. Может, дальше их увели, за горы. Туда «желтые ножи» не ходят.

Мастер у стены что-то коротко сказал, и люди вокруг невесело засмеялись.

— Что он?

— Говорит, что у них тоже никто не знает, где Звонкая.

Я кивнул мастеру, а тот — мне.

Седая Выдра, наконец, передала колокольчик женщине, сидевшей в глубине землянки с ребёнком на коленях. Ребёнок, естественно, немедленно потянулся к игрушке, и звон снова пошёл гулять по землянке.

Старуха повернулась ко мне и заговорила — долго, и лицо у Дарьи делалось всё более озабоченным.

— Что?

— Она говорит: вы показали нам своё. Огонь, воск, глина — все смотрели.

— Это так! — согласился я.

Дарья дослушала и перевела остальное так, как ей было велено ещё третьего дня: слово в слово.

— Теперь они покажут нам. Это будет честно!

* * *

Тлагу, тот самый мастер, что сидел у стены и сказал про Звонкую, разложил на шкуре три самородка — не слитки, а три крупных куска, рождённых самой землёй.

Дальнейшие события были исполнены глубокого смысла для Степана, что-то, похоже, поняли Баженов и один из промышленных. Остальные же видели непонятную суету, напомненную то звонкими, то глухими ударами молотов по меди.

У меня возникли ассоциации с «сетевым шаманством» наших айтишников: бормочут непонятные слова, делают тоже нечто непонятное, а в итоге — бац! — и всё заработало. Так и тут, три самородка срослись в цельный кусок, которому постепенно придали форму ножа. Результат понятен, а суть процесса так и осталась в тумане.

Первому Тлагу подал готовое лезвие именно мне, не Степану, хотя именно он демонстрировал им мастерство. Значит, в их глазах, я, как вождь, и нёс главную ответственность. И за успех, и за возможный провал. Впрочем, в 90-е у нас были похожие порядки: за всё спрашивали с главного. И «критиковали» частенько из огнестрела.

Я попробовал кромку ногтем. Ничего, острое.

— Степан, что скажешь?

Он взял нож, осмотрел, щелкнул по ножу ногтем и прислушался к звуку, потом тоже попробовал кромку и вернул изделие мастеру.

— Твёрже нашей отливки будет, — сказал он громко и хмуро. — Ежели по совести говорить.

— Отчего?

— Оттого что холодом бьют, вашсиясь. Литая медь мягкая, хоть ты что с ней делай, а битая твердеет. Оттого она у них и зовётся живой.

Вот и вся их сакральность, вокруг которой я всю неделю ходил, как вокруг забора. Земля родит металл готовым, холодная ковка делает из него оружие, а переплавленный кусок теряет твёрдость. «Мёртвая медь» не в переносном смысле, а в буквальном. Получается, меня всю неделю вежливо слушали, как слушают приезжего дурака с хорошим товаром.

У очага возилась средняя дочь Седой Выдры. Колокольчик она подвесила высоко, чтобы ребёнок не оторвал, а взамен высыпала на шкуру горсть всякой всячины: ракушки, зубы, обкатанные речные камешки. И среди них — какой-то пестрый камень. По сколу синева, переходящая в жёлто-красное, и всё это отливало, как разлитое масло.

Степан присел рядом на корточки, увидел его, и аж замер.

— Гляньте-ка, вашсиясь!

Он положил обломок мне на ладонь. Камень оказался на удивление тяжелым.

— Что это?

— Медный колчедан. Тот самый, руда медная. Хотя… Скорее, что медно-железистый[7]. Первый у нас на заводе возами возили, а второй за примесь к