Негоциант - Виктор Коллингвуд

— Соглашайтесь, граф! За лес заплатим, если хороший.

Мне показалось, я ослышался.

— Да на хрена?

— Тут наверху ель да лиственница ровная: ветра нет, растёт медленно, дерево плотное. А ниже, к морю, лес весь кривой да рыхлый.

— И что?

— А то, что вниз по реке, у прибрежных и у тех, кто по морю ходит, доброе корабельное дерево в цене, а своего нет!

— Серьезно?

— Еще как серьезно. Вам плот всё равно нужен, чтобы руду везти. И цена лесу здесь — никакая! Заплатим железом. Или бронзой. А внизу руду используем, а лес у местных.обменяем на шкуры. Мех грузим на «Елисавету». Ежели за сезон десяток плотов — на добрую сотню шкур речного бобра надеяться можно.

Вот ни фига себе! Промышленный в рваном кафтане, оставшемся без пуговиц, жалованье — что дадут. И этот человек за минуту, на пальцах, разложил мне схему: купить там, где товар не стоит ничего, перевезти попутно с рудой по дармовой воде, продать там, где он ценится, и взять расчёт в той валюте, которая интересна нам самим.

— Семён Иваныч! А ты это сейчас придумал?

— Дык нет, года четыре как. Только кто ж меня одного пустит. Одному-то не сплавить, тут людей надо, да товар, да чтоб по дороге не убили. А теперь у вас люди для охраны и перевозки есть.

Он не стал ни просить, ни настаивать. Просто ждал.

— Берём хороший лес, — тут же решил я. — Твоя доля с плотов — пятая.

— Десятая, — быстро возразил Баженов.

— Что?

— Десятая, вашсиясь. С пятой мне завидовать будут. А с десятой — не так заметно.

* * *

Ну что же, дипломатические отношения мы установили, положительную репутацию заработали, торговые вопросы тоже порешали, настала пора переходить к военным делам! До этого Акаитчо касался грядущей войныдважды, но как-то вскользь: на пиру, где назвал меня братом, и на совете, где обещал привести и охотников.

Но это был, говоря терминами бизнеса, «рамочный договор», без указания численности воинов, сроков, обязательств, цены и обязанностей сторон. Теперь мы уселись вчетвером — он, я, Дарья и Мезенцев с тетрадью — и заговорили уже серьёзно.

Начал молодой вождь издалека, как у них принято, с того, кто кому родня и кто с кем ходил в прошлые годы. Из длинного захода следовало, что говорит он не за один посёлок.

— Сколько людей?

Акаитчо сначала коротко переговорил с Дарьей, но потом всё же озвучил:

— Сто. Может, сто сорок.

Я аккуратно поставил кружку. Сто сорок воинов здесь — это целая армия! У Баранова на всю Русскую Америку двести пятьдесят русских, половина из которых промысловики с рогатиной, в бой совсем не рвущиеся.

— Когда?

— Как вода станет большая и уйдёт. Раньше нельзя: охота и нерест.

— А потом? Сколько времени у нас будет?

— Он говорит: Котлеан слаб. Молодой вождь сидит на отцовом месте недавно. Люди слушают его за отца, не за него. Первый раз плохо будет — половина уйдёт. Долго воевать не придётся!

— Оптимист! — усмехнулся я. — Лучше рассчитывать месяца на три, а то и на четыре. Что он хочет за такой срок?

— Он пойдёт против Котлеана, если дадут ружья, порох, доплатят медью и снабдят продовольствием.

Мезенцев перестал писать. Первое, что мне захотелось сказать, было «сколько-сколько?»

— Медью, — повторил я. — Дарья, я не ослышался? На хрена ему? У них медь — своя!

Дарья переспросила. Акаитчо, кажется, слегка удивился вопросу.

— Своя — у рода. Не у него!

Только тут я понял, в чем нюанс. Родовая медь ему не принадлежит: он военный вождь, а не хозяин металла и даже не управляющий. Распоряжается этим ресурсом старуха, сидящая в соседней землянке. Ладно, понятно — у дикарей свои загоны. Хотят медь — будет медь.

— Сколько пороху?

Торговались долго. В итоге договорились, что ружей мы дадим по одному за пару приведённых им воинов. Но негодных мы отсеиваем сами. Дальше Акаитчо спросил о провианте:

— Кто идёт на войну, тот не бьёт зверя. Кто не бьёт зверя, того кормят. И собак их — тоже кормят.

Понятно, требуется не только провиант, но и фураж. Ладно, по сравнению с семью десятками ружей это уже мелочь, так что я только кивнул.

Расстались мы, вроде бы, довольные друг другом. Но я — воробей стреляный, понимаю, что попытка пересмотреть договоренности вполне реальна.

* * *

С выходом мы задержались, получалось, что если обратная дорога займёт столько же времени, опоздаем на два дня. Оставалось поспешать и надеяться, что Сукин хоть немного, да задержится.

Знак сделали при мне: полоска плетёного ремня с медной пластинкой в ноготь. Пластинку выбрала Седая Выдра, привязывала средняя дочь. Хоть наша репутация тут и окрепла, но постоянного контракта нам так и не дали. Знак давал право прохода одному каравану, туда и обратно, до нового совета. А там снова решать будут. Носить знак положено переднему, поэтому перевязь досталась Тыгаку.

— Фрол, запиши: на один караван и до нового совета.

— Записал уже, Ваше сиятельство.

Что ж, начальные цели мы даже перевыполнили, можно сказать, «ногу в дверь просунули». Теперь оставалось не испортить впечатление и работать.

Собаки взяли с места, и посёлок остался за поворотом.

* * *

Вставали затемно, быстро завтракали, собирались и шли по мёрзлому насту, пока солнце не начинало его отпускать. Днём делали короткую остановку, не разжигая костра, потом шли, сколько получалось, на стоянку вставали уже в потёмках.

На третий день провалилась головная нарта — в промоину под берегом, где ручей выел лёд снизу. Прокоп прыгнул в воду по пояс и обрезал постромки; собак вытащили, нарту тоже, а груз ушёл под лёд, потеряв с ним половину вырученных за товар мехов.

Прокопа раздели прямо на льду и растёрли водкой. Он трясся и ругался, больше от жалости по потере, чем от страха.

— Ты живой, — утешил я его. — А мех ещё наживём!

— Дык ваш же мех, вашсиясь!

— Мой. Оттого и говорю.

Врал, конечно, самому тоже было жалко до слёз. Даже не самого убытка, а того, что оборотный капитал уменьшается. Каждый рубль, упущенный сегодня, за три года мог стать сотней, не меньше.

Пока Прокопа отогревали и сушили, Дарья времени не теряла: заставила мужа скинуть кафтан, закутала в парку и одеяла и