Негоциант - Виктор Коллингвуд

Когда холстину развернули, Камеамеа протянул руку, коснулся подарка и отдёрнул её раньше, чем сообразил, что делает. Потом протянул снова и осторожно коснулся пальцем. Ещё через четверть минуты решился, приложился всей пятернёй и держал долго, глядя куда-то мимо.

Одна из жён потрогала, лизнула палец и вскрикнула, другая присела и потрогала блок щекой.

Начались восторженные вскрики, пораженные диковинкой придворные восторженно обменивались впечатлениями от невиданного чуда. Люди впервые увидели зиму, которой в их мире не бывало.

— Скажите, что на корабле льда много. Это подарок графа Толстого, но принимать его надо быстро, иначе подарок… исчезнет.

К вечеру двести человек рыли яму в тени рощи, выстилали её пальмовым листом, мхом и циновками. Уоткинс объяснял через тройной перевод: на солнце не держать, яму без нужды не открывать, талую воду не выливать. Часть льда израсходовалась сразу, отправившись в кружки королю и приближённым. Дико-графский пунш и так всем понравился, а со льдом по такой жаре он вызвал ажиотаж. Старшина над каноэ разжевал не успевший растаять кусочек, схватился за зубы и потом полчаса рассказывал всем желающим, каково это.

Наутро началась коммерция, совсем не походившая на вчерашний праздник. На песке разложили сандал — связками, комлями врозь. Уоткинс с плотником и боцманом ходили вдоль связок и придирчиво принимали каждую: смотрели цвет на срезе, нюхали, отбраковывали сырое и молодое, требовали извлечь из середины подсунутое дерево иных пород. Люди Камеамеа без особой радости вытаскивали некондицию. Король наблюдал и один раз сам выдернул из связки палку, понюхал и отбросил. Его Величество попросту не терпел, когда его люди мошенничают у него на глазах.

Взяли четыреста сорок два пикуля доброго сандала. За доски, за женьшень и за то, что осталось от зимы. А в конце Камеамеа задал вопрос, на который так надеялся граф Толстой. Его Величество хотел знать, можно ли привозить лёд впредь. Сколько, как часто, и почём?

Уоткинс, не моргнув, назвал цену: фунт сандала за фунт льда, считая по весу при выгрузке. Все, как учил его граф.

Произнося эти дерзкие слова, американец был уверен, что его сейчас попросту выгонят взашей. Где это видано, чтобы обычный лед меняли на драгоценный сандал один к одному? Но Камеамеа согласился, не торгуясь.

Уоткинс просто ушам своим не поверил. Абсурднее сделки он в жизни не заключал! Товар исчезал сам собой, две трети груза уходили в льяла по дороге, а плату брали за то, что доехало.

И тут же, через всю свою кривую переводческую цепочку, король велел передать второе: чудо-корня привезти столько, сколько поместится. Не горсть и не связку. Сколько войдёт в трюм.

Уоткинс уточнил, верно ли понял, и получил подтверждение дважды — от Кабри и от самого короля, показавшего руками объём, при виде которого впору было докупать вторую шхуну, специально под перевозки чудо-корня.

Он записал заказ в тетрадь, поднял глаза и только тут заметил, что с его величеством что-то не так. Камеамеа, поднимаясь со связки сандала, помедлил. Потом ступил осторожно, будто под ногой был не песок, а мелкий острый коралл. Прошёл до навеса медленно, ни разу не качнув плечами, а садясь, придержался рукой за столб и на короткое мгновение сморщился.

— Королю, кажется, нездоровится, — заметил Уоткинс вполголоса.

Второй помощник посмотрел в ту же сторону, побагровел, отвернулся к штабелю и, давясь от смеха, выговорил:

— Он себе всё стёр за ночь!

Уоткинс кашлянул в кулак и велел ему считать связки. В корне этом, если разобраться, силы было ровно столько, сколько положено сушёной деревяшке. Зато веры в него оказалось на целый трюм, а она, как известно всякому торговцу, работает вернее самого товара.

Тем же утром, проходя вдоль штабеля с сандалом, Уоткинс увидел на берегу Янга. Англичанин стоял у вытащенных каноэ и беседовал с двумя матросами «Эбигейл» — теми, что были посланы за водой. Причём на удивление разговаривал дружелюбно, даже угощал их табаком. Заинтересовавшись, Уоткинс подошёл ближе и услышал обрывок.

— … а большой-то русский корабль, он где нынче?

— Дык разошлись они. Один в Японию пошёл, с посольством к их правителю. А другой, слыхать, в Кантон, меха продавать.

— В Кантон, — повторил Янг. — А граф ваш?

— Граф на Ситке сидит, крепость строит.

Янг покивал, отдал матросу остаток табака и ушёл, не оглядываясь. Уоткинс подумал, что обоих следовало бы выпороть за длинные языки. Потом сообразил, что война между Россией и Британией нет, в Кантон ходят сотни судов в сезон, а слухи о русском кругосветном посольстве и без того гуляют по всем портам от Макао до Бостона, и выбросил это из головы.

«Эбигейл» снялась через день, с большим грузом сандала и пустым ледяным ларём, в котором ещё держался холод. Капитан поднялся на палубу, проверил осадку, оглядел зелёные горы и белую полосу над рифом. И довольно глянул на журнал с записями: четыреста сорок два пикуля в трюме и заказ на будущую зиму — фунт за фунт.

Толстой снова угадал!

* * *

Утро на Медной началось с того, что Степан сидел на корточках у нашего имущества, перебирал железки и ругался вполголоса.

— Эх, вашсиясь, а как мы бронзу без олова сделаем? Есть у вас олово? А воск? Да хоть бы и «мёртвая» медь сыщется? Свою-то они не дадут, та — «живая»!

Медь нашлась легко. Мой походный котелок — лужёный, хороший, шесть лет ходивший, по словам Архипыча, ещё до меня. Я отдал его без сожаления: политическая цена вопроса перевешивала всё, что можно наварить в этом котелке до конца жизни.

Воск отыскался буквально чудом. нашёлся тоже. Из чистого барства, чтобы не портить глаза над бумагами при сальной коптилке, я прихватил в дорогу четыре восковых свечи, из которых пока использовал лишь одну. Да и то — едва на четверть, в походе пока было не до записей… Степан взял одну, помял в пальцах и сказал, что на модель хватит.

Олова же не было! Мы вывернули всё: тюки, мешки, карманы, голенища. Промышленные выкладывали на шкуру свои сокровища, а Степан браковал их одно за другим, как Кусков — гнилые шкуры.

— Пуговица. Медь.

— Крестик. Серебро, да мало.

— Это латунь. Не годится.

— А это, брат, не олово, а вообще черти что и с боку бантик.

Дарья стояла в стороне и смотрела на нашу барахолку. Потом сказала что-то Баженову. Тот ответил сразу, коротко