Негоциант - Виктор Коллингвуд

Баженов подошёл вплотную и сказал тихо, не поворачивая головы:

— Здесь бы я и ждал.

— Сомкнуть строй. Ружья в руки. Правые рукавицы долой, кремни проверить. Фрол, мушкетон под рукой. В лес никому не бегать, что бы ни случилось.

Тыгак остановился и поднял ладонь. Следов на склоне не было. Просто у трёх елей снег лежал слишком ровно.

Отдать следующий приказ я не успел.

* * *

Акаитчо лежал под выворотнем третий час и холода не чувствовал. Он взял чужаков под наблюдение четыре дня назад и знал о них почти всё, что нужно. Людей мало — двенадцать. Ружей много, больше десяти, и в этом состояла главная причина всего замысла: у его собственных воинов на пятнадцать человек приходилось четыре ружья, из которых два стреляли через раз. Прибрежные получали от белых и ружья, и порох, а прошлой весной увели его двоюродного брата и трёх женщин с верхней стоянки.

Груз у чужаков был тяжёлый. Пять нарт шли осадисто, полозья резали наст глубоко. Железо, ткань, огненная вода. За такое воюют.

Ещё он знал, что среди них идёт женщина, говорящая на языке народа, и что двое умеют читать снег. Из-за этих двоих он не тронул караван на открытом льду и пропустил его мимо порогов, хотя молодые скулили обе ночи.

Кто у чужаков главный, он так и не понял. Одевались они одинаково пёстро, кричали друг на друга все, идущий первым слушался второго, а второй иногда слушался женщины. Разберутся после, расспросив выживших, ведь всех убивать он не собирался. Мёртвый чужак не приносит выкупа и не учит чинить ружьё.

Люди стояли по местам. Пятеро наверху бьют по передним. Четверо у поворота отрежут дорогу назад. Остальные падают на нарты и собак. Сигнал — его выстрел.

Молодой Тлату подполз слева.

— Они входят. Пора!

— Задние ещё на льду.

— Тот, что впереди, смотрит сюда!

— Он смотрит на снег, — Акаитчо не повернул головы. — Кто ударит раньше сигнала, доли не получит.

Юноша отполз. Ветер потянул снизу, от реки. И тогда сзади, выше по склону, треснуло дерево.

Акаитчо обернулся. Он услышал дыхание — тяжёлое, с хрипом, какое бывает у зверя, который давно не ел и уже не выбирает. С еловых лап посыпался снег. Между стволами качнулось бурое, огромное, идущее прямо на цепь его людей — по вчерашнему запаху горячего жира, по следу собак, по единственной дороге, где пахло едой.

Кто-то вскинул ружьё.

— Не стрелять! — рявкнул Акаитчо.

Приказ он отдал верный и опоздал ровно на один удар сердца. Медведь взял ближнего воина боком, отшвырнул в кусты и пошёл дальше вдоль цепи. Люди посыпались со склона. Кто-то бросил копьё, кто-то просто побежал.

Акаитчо шагнул зверю навстречу, крича и размахивая топором: старался отвлечь, увести вверх и дать своим уйти.

Но подвела природа: наст под ногой поехал, молодой вождь упал на бок, вцепился в куст, тот вырвался из снега вместе с корнем. Молодого индейца понесло вниз, разворачивая; ружьё он потерял почти сразу же, ударившись плечом о ствол. Потом его перевернуло, и Акаитчо увидел внизу, совсем близко, чужой караван и людей, поднимающих ружья.

Сзади, ломая подлесок, нёсся медведь.

* * *

Сверху затрещало, и на открытый склон вылетел человек. Он катился, взбивая снег, потерял шапку, ружьё и топор. Встать на четвереньки он смог саженях в пятнадцати от передней нарты. Я обратил внимание, что одет он в дорогую парку с медным нашивом, медные кольца украшали и его причёску. Но особое внимание я обратил на то, что его рука сразу нащупала нож.

Следом из ельника вывалился медведь. Здоровенный, бурый, с ввалившимися боками и мордой в чужой крови. Шатун, однозначно.

Десять ружей поднялись разом.

— Не стрелять! — заорал я.

Залп положил бы обоих: человек стоял на линии. А ещё мне очень хотелось знать, кто ломился по склону следом за этим красавцем, и совсем не было желания выяснить это, имея в активе десять разряженных стволов. Так что из всего нашего оружия ствол поднялся только у моего штуцера

Медведь нёсся вниз тяжёлыми скачками. Индеец пытался встать, продолжая закрывать зверя от меня. Я стоял на колене и ждал, дождавшись, наконец, полусекундного просвета.

Загрохотал выстрел, приклад толкнул в плечо и моя пуля вошла под лопатку, зверь споткнулся, взревел так, что собаки взвыли все разом, и развернулся на выстрел. То есть — на меня.

Перезарядить нарезной штуцер — работа на добрую минуту. Медведь этого времени мне не даст.

— Фрол!

Мезенцев уже стоял рядом. Сунул мне мушкетон и отступил вбок, освобождая линию огня. Раструб был набит крупной картечью с вечера, как я и велел. Штуцер полетел в снег.

Я подпустил зверя поближе. Косолапый спешил, разбрасывая снег, и я успел заметить только одно: глаза у него были маленькие и совершенно спокойные.

Выстрелил ему в морду с пяти шагов. Мушкетон дёрнуло вверх и назад, всё заволокло белым дымом. Медведь рухнул, проехал по насту и ткнулся мне в сапоги, я едва успел отскочить. Он по-прежнему пытался достать меня своими передними лапами.

Какая же крепкая на рану зверюга! Добивать надо! Я вынул лепаж и выстрелил ему в затылок. Стало так тихо, что слышно было воду под тонким льдом.

Собаки рвались с привязи, Прокоп висел на постромках сразу трёх, ружья по всей колонне разворачивались к склону. Люди сообразили то же, что и я: сверху приходят не поодиночке.

Я подошёл к индейцу. Тот поднялся на колено — оглушённый, с рассечённой бровью, целый. Однако пулей не задело. Ну и хорошо!

Не нравилось мне только то, что он продолжал шарить по снегу, отыскивая потерянное оружие.

— Не трогайте его! — Дарья вышла вперёд, растолкав промышленных. — Это Акаитчо.

— Кто?

— Военный вождь. Я его знаю. — Она смотрела не на меня, а на него. — Если он умрёт сейчас, мы отсюда не выйдем.

Я велел подать флягу с кружкой и налил ему рома. Немного, всего три глотка, чтобы быстрее пришёл в себя и начал соображать.

Акаитчо выпил. И быстро пришёл в себя. Было заметно, что крепкое спиртное он пить научен. Интересный факт.

Он внимательно осмотрел медведя и нанесённые ему раны. Потом пригляделся к применённому мной оружию. Взглядом измерил расстояния, с которых я стрелял.

Я буквально видел,