Негоциант - Виктор Коллингвуд

Потом повернулся к склону и крикнул одно короткое слово. Из-под елей поднялись двое. За ними ещё трое. Потом сразу шестеро, с двух сторон. В конце концов я насчитал четырнадцать человек, из вооружения у них были копья, луки и четыре ружья. И располагались они полукольцом над нашей тропой ровно в тех местах, где поставил бы их я сам.

Мои люди взяли индейцев на прицел.

— Не стрелять, — сказал я в третий раз за это утро и подумал, что надо бы уже придумать другую команду.

Дарья заговорила первой. Акаитчо отвечал ей долго, без всякой торжественности — так говорят со старой знакомой, которую не чаяли встретить в чужом караване.

— Спрашивает, почему я иду с русскими. Спрашивает, кто стрелял. — Дарья помолчала. — Говорит, они ждали вас здесь с ночи. Не отпирается.

— Прямо так и говорит?

— Врать ему сейчас незачем.

Акаитчо поднялся, отряхнул снег и заговорил уже для меня, глядя в лицо. Баженов подобрался к моему плечу и забормотал, не разжимая губ:

— Ваше сиятельство, четверть часа назад нас собирались раздеть. Откажемся идти — обида смертная, тогда уж точно положат. А коли пойдём, то отправимся в их дом без корабля за спиной.

— Знаю.

Хорошо начали торговлю. Сперва нас собирались раздеть, теперь собираются кормить.

Дарья дослушала и повернулась ко мне.

— Он говорит, что ты спас ему жизнь, и теперь вы братья. Вождь приглашает нас в гости. Пировать будем.

Я оглядел свою маленькую армию, четырнадцать человек на склоне, тушу шатуна, под которой уже натекло, и штуцер, чернеющий в снегу далеко позади.

Отказываться было нельзя, да я и не хотел! Именно за этим и шёл — за человеком, у которого есть воины. Среди таких я и собирался искать обиженных на прибрежных.

Одно портило удовольствие. Козырь я выложил на стол до начала игры: пятнадцать человек своими глазами видели, как далеко и куда именно бьёт нарезное графское ружьё. А личный долг молодого вождя — это ещё не союз с племенем, да и долг платят лишь однажды.

Глава 8

Медведя разделали на месте. Воины Акаитчо взялись за него, едва молодой вождь пригласил нас вместе отправиться в их селение. Вскоре ещё тёплое мясо парило на морозе, снег вокруг покрылся пятнами, а двое молодых заспорили, кому снимать шкуру. Акаитчо оборвал спор всего одним словом. Дарья переводить не стала, по их лицам и так было всё ясно.

— Зверь твой, — сказала она мне. — Ты его убил. Шкура твоя, мясо твоё. Они ждут, что скажешь.

Мясо я отдал людям вождя, шкуру — его семье. Себе назначил лишь один коготь, самый большой. Акаитчо выслушал перевод, после чего быстро и недовольно заговорил.

— Говорит, шкура дорогая. Ещё говорит, ты его спас, а ничего не берёшь. Так не бывает!

— Переведи: медведь пришёл за ним, значит, и шкура его.

Она перевела. Акаитчо помолчал и, недовольно скривившись, кивнул. Понял, что останется должен.

Покончив с разделкой, выступили к их селению.

Промышленные шли с мрачными лицами: час назад эти люди целились в них с горы, теперь несли их поклажу и смеялись. По дороге Дарья натаскивала меня, как приказчик барина перед торгом.

— Про медь не спрашивай! Совсем не спрашивай, понял? — она подумала ещё немного. — И про засаду не вспоминай. Ни ты, ни твои люди. Её не было!

— Как это не было?

— Так. Не было — и всё! Он так расскажет.

— Соврет, что ли?

Дарья дипломатично хмыкнула

— Акаитчо — это «Большие Ноги». Имя такое!

— Хромой, что ли?

— Нет. — Она сдвинула брови. — Большие ноги — далеко идти по снегу. Не проваливаться. Долго. Значит: выносливый. И первым видит опасность.

Так вот в чем дело! Он, оказывается, крутой воин и охотник. Выходит, для него просмотреть нападение медведя — позор и зашквар!

— Опасность он нынче увидел, только когда она его с горы спустила.

— Про это ему не говори, обида будет. У нас все имена переводятся. Товаром по реке занимается — Большой Бобёр. Медь — Седая Выдра, тётка Акаитчо, старшая в роду. С другой рекой торг — Хитрый Лис. Акаитчо — война!

— А главный кто?

— Когда война — Акаитчо. Когда товар — Бобёр. Когда медь — Выдра. — Дарья пожала плечами. — Когда спорят — никто.

Надо же! Нормальный такой совет директоров, разница только в том, что протоколов тут не ведут и ножами сами, если что, действуют, а не киллеров нанимают.

Поселение стояло в излучине, под прикрытием скального выступа: два десятка жилищ, крытых дёрном и наполовину зарытых в землю, дымы, вешала с сушёной рыбой, поленницы в человеческий рост, нарты и, как водится, злющие собаки,. Частокола не было, да он им и не требовался: подойти можно было только по реке, а реку просматривали с выступа на версту.

Я прикинул: боеспособных мужчин — под сорок, ружей на виду — с полдюжины, и те старые. Железных изделий мало, и те, что есть, чинены-перечинены, зато меди много: кольца, подвески, пластины на груди у старших, ножи в чехлах. Передо мной народ, богатый одним металлом и голодный до другого.

Такие расклады в моей прошлой жизни приносили целые состояния.

Нас увидели саженей за двести. Заорала какая-то скво, дети посыпались за спины взрослых, мужчины похватали копья и луки, кто-то вскинул ружьё.

— Стоим, — сказал я своим. — Стволы вниз. От нарт никому не расходиться.

Тут воины Акаитчо начали кричать вразнобой, объясняя ситуацию. Он остановил их, вышел вперёд, распахнул парку, показал ушибленный бок и рассечённую бровь, махнул рукой на медвежью шкуру, которую тащили четверо, и заговорил. Речь его была долгой, Дарья переводила через фразу.

— Он встретил чужих на реке. Пришёл медведь-шатун. Медведь сбил его со склона. Чужой вождь убил медведя тремя выстрелами и отдал шкуру. Теперь чужие — гости.

Про то, что четырнадцать человек с ночи сидели над тропой, действительно не прозвучало ни звука. Вот сукины дети!

— А как же они нас с горы-то… — начал за моей спиной Прокоп.

Мезенцев всем весом наступил ему на ногу, тот охнул и замолчал.

Из толпы вышла немолодая женщина в парке с медными