Наследник империи. Том 2 - Михаил Алексеевич Ланцов

— Полностью. Они на твой день рождения разговаривали. С тех пор он походил по уважаемым людям. Поспрашивал. Не оценок. Нет. Проверял факты. И все сходилось. Чем дальше, тем точнее.

— И что мы будем делать?

— Не знаю, — устало произнес Александр. — Ты же понимаешь, я это не могу признать публично. Но и не признавать это нельзя. Проклятье! — внезапно воскликнул император и ударил кулаком по столу. — Тогда казалось все иначе.

— Вольтерьянец старой закалки, — тихо повторила Мария Федоровна, беря папку, которую оставил сын.

Первым лежал лист с выпиской норм классического библейского канона. Развернуто. И там явно разрешаются двоюродные браки. Потом выписка из практики Эфиопской православной церкви, той, что не приняла Никейский собор. А там, на минуточку, имелся совершенно жуткий запрет на брак в пределах семи поколений.

Это несколько раз подчеркнуто и подписано «древний обычай».

Она отложила этот листок. Под ним начиналось кошмарное. Георгий брал самые значимые и хорошо известные рода в истории Европейской цивилизации, подчеркнуто не касаясь Романовых, и собирал их в сводные таблицы.

Указывал степень родства.

Где-то прямо родителей, где-то копал более глубокого. Но везде, где были данные.

Дальше шла оценка личности и деяний. Кратко, жестко, цинично… до зубовного скрежета. И глядя на эти таблицы становилось понятно: практика браков на двоюродных и троюродных родичах, распространенная среди аристократов Европы, глубоко порочна.

Двадцатый лист лег на стол.

И бледная как мел Мария Федоровна взяла в руки новый слой доклада, который Жорж не сделал. Он свел все научные данные, которые существовали на начало 1893 года от Менделя до Вейсмана и ван Бенеда. Кратко. И обобщил их. А потом сделал на основании их вывод, в котором сформулировал позицию XXI века.

Упрощенно.

В чем-то даже маргинально и необоснованно. Но предельно доходчиво и целостно.

Через то, что ребенок может уродиться не в маму или папу, а в деда или бабку он вывел «доминантный и рецессивный наследственный признак», названный им геном. Через произвольность и смешанность результата, указал на случайность наследования. Через наличие новых, необычных признаков и изменчивость старых указал на «мутации».

Но самое важное — смог буквально на пальцах доказать, чем опасен инбридинг. С одной стороны — да, он позволял закрепить нужные признаки и стабилизировать их в потомстве. Через что, например, можно путем обычного отбора получить растения с нужными свойствами. Но, с другой стороны, появлялись и опасные последствия, а именно накопление и закрепление негативных качеств. В первую очередь наследственных болезней. И если с лошадьми, работая на большой выборке, это можно компенсировать, ведя отбор и кобыл, и жеребца, не допуская брак до размножения, то с людьми такое попросту не работает. Потому как вся популяция нового поколения получает шанс на продолжение рода. Что не позволяет отсеивать брак и улучшать породу. И даже напротив, ведет к ее ухудшению. Вырождению.

С позиции XXI века многое в его тезисах выглядело бы голословным, а что-то даже утрированием или ошибками. Но в целом для 1893 года — отлично! Особенно в формате подаче. Максимально просто и доходчиво с примерами из жизни. Хотя Мария Федоровна и морщилась в тех местах, где он слишком быстро переходил от разведения коней к селекции Габсбургов…

— Ты сама не своя, — произнес император, когда она положила на стол последний листок.

— Прочти, — тихо произнесла она, махнув рукой в сторону доклада Жоржа.

— Ну уж нет! — решительно отказался Александр III. — Если уж ты сидишь такая бледная, то я точно это читать не буду. Еще аппетит потеряю.

— Ну да, ну да, — покивала он, не глядя на мужа.

— Что же так такое⁈ Ну же! Не томи!

— Там доказательство его правоты в отношении женитьбы. — шепотом ответила Мария Федоровна. — Духовное, практическое и научное.

— Минни! Ну что ты такое говоришь⁈ Какой правоты⁈

— ЧТО МИННИ⁈ — рявкнула она, вставая. — Читай! Сиди и читай сам, если не веришь мне! Боже… Боже… это какой-то кошмар! Ужас! — запричитала Мария Федоровна, заметавшись по комнате.

Ее накрыло состояние близкое к панике.

Наконец, она вышла. Чуть постояла у окна. Вернулась. Собрала бумаги, аккуратно, видя, что мужу они неинтересны. И унесла.

Александр Александрович же молча проводил ее испуганным взглядом. Никогда прежде он не видел жену в таком состоянии. НИ-КО-ГДА… и это пугало…

Он тоже вышел из кабинета.

Закрыл дверь.

И не спеша пошел во двор. Там Георгий и его люди все еще копошились вокруг самоходных колясок. И ему захотелось прокатиться. Осознал, что капризничал из гордости скорее. Что, дескать, невместно. А тут, на фоне этих потрясений, махнул рукой. Да и кто их в Гатчине увидит? Здесь все свои…

Спустя сутки в приемных покоях императрицы.

Мария Федоровна вошла и оглядела трех мужчин, вытянувшихся при ее появлении.

Вице-президент Российской академии наук Яков Карлович Грот, за ним непременный секретарь той же организации, который отвечал за все повседневные работы — Александр Александрович Штраух. И ординарный академик по зоологии, главный и горячий сторонник теории Дарвина в России Александр Онуфриевич Ковалевский.

Они смотрели на императрицу и ровным счетом не понимали, зачем их самым срочным образом вызвали в Гатчину. Гадая, в чем они умудрились напортачить.

— Господа, — произнесла Мария Федоровна и кинула на стол папку, которую принесла с собой, — прошу ознакомиться. Там три копии, разобранный по малым папкам. Каждому — своя.

После чего присела в удобное кресло и, казалось, потеряла всякий интерес к гостям. Начав листать какие-то французские журналы.

Эти трое пожали плечами и сели читать. Рядком.

Поначалу — ничего.

Потом начали переглядываться. Не то удивленно, не то встревоженно, не то испуганно. Сразу и разберешь.

Наконец, когда Штраух закончил, последним из них, Яков Карлович, спросил:

— Ваше императорское величество, что сие?

— Изыскание моего сына. Георгия. У нас с ним возник спор по поводу невесты, и он таким образом дал отвод всем моим кандидаткам. Что думаете?

— А что мы должны думать? — осторожно осведомился Грот.

— Если это изыскание опубликовать, то как на него отреагирует научное сообщество?

— Будет грандиозный скандал, — осторожно заметил Штраух.

— Но научное сообщество примет изыскание с восторгом, — добавил Ковалевский. — Особенно Томас Гексли, бывший председатель Королевского научного общества. Да и в Париже встретят с овациями. Это первое изыскание такого рода. Дерзкое, но стройное и