"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

На заводе из людей и так выжимали все соки, поэтому каждую крупицу своей энергии рабочие берегли пуще глаза. Доходило до того, что лишнего движения сделать не хотели, панически боясь перенапрячься. А я предлагал именно это: перебороть въевшуюся инерцию, чуть-чуть поднапрячься сейчас, чтобы впоследствии перестать чувствовать себя грязным, забитым скотом и обделенным маргиналом.

— И второе, — не давая им опомниться, жестко продолжил я. — Нужно на деле показать, что мы умеем работать за десять, а то и за девять часов так, что с лихвой перевыполняем норму, которую нам сейчас растягивают на все двенадцать!

Я обвел взглядом притихшую комнату: — Нам нужен веский козырь. Чтобы было с чем идти к хозяевам в контору и обоснованно требовать: пусть начальство официальным распоряжением сократит нам рабочий день либо платит ощутимо больше. А в идеале — и часы убавить, и прибавку к жалованью дать за перевыполнение плана. А сейчас что на деле выходит, товарищи? Опытный мастеровой умышленно растягивает свою пайку работы на все двенадцать часов от гудка до гудка. Хотя у многих руки уже так набиты, что могут играючи справиться с дневным заданием за три-четыре часа.

Мужики зашуршали, кто-то закашлялся, пряча глаза. Я бил в самую точку. — Из-за такой волынки выходит, что завод мог бы выполнять куда больше жирных заказов, но не берет их, так как руководство не уверено, что цеха справятся в срок. А вот если бы заказы брали, а мы добросовестно, ударно этот вал закрывали — то тут уже встал бы совсем другой вопрос! Если бы после этого нам зажали наши кровные — вот тогда и бунтовать есть за что.

Я озвучивал им самые элементарные истины. Простые, житейские вещи, которые стоят вне марксизма или любой другой модной идеологии, привязанной к рабочему движению. По сути, мой прагматичный философский подход заключался в одном: первоначально правильную систему нужно выстроить внутри себя.

Заставь себя с умом работать, делай свое дело на совесть, уважай свой труд — а потом уже иди и жестко требуй себе льгот, социальных благ и всего остального. Иначе любая, даже самая светлая революционная идея быстро превращается в удобную ширму для банальных лентяев и горлопанов, которым просто неохота гнуть спину у станка.

Другой вопрос, конечно, когда ушлый капиталист-эксплуататор откровенно обирает и принципиально не платит заработанного. Но ведь на наших-то мастерских никто из рабочих даже не пробовал аргументированно разговаривать с управляющими о том, что я сейчас изложил!

— А что, товарищи… есть в его словах рациональное зерно, — задумчиво протянул Скороход, потирая заросший щетиной подбородок.

А потом он перевел хитрый, колючий взгляд на меня и криво усмехнулся. И тут я всё понял. Старая, как мир, армейская поговорка о том, что инициатива всегда имеет инициатора, оказалась жива и железобетонно работала во все времена.

Я смотрел на их озадаченные, хмурые лица и размышлял. Вся эта их подпольная возня — дело, конечно, для них увлекательное. Тайное собрание, конспирация, натянутые нервы… Налет запретной романтики. Но одновременно с этим мужики искренне считают, что ничего особо противозаконного не делают. Так, собрались артелью потолковать о наболевшем. Максимум, чего они реально опасаются — что нагрянут городовые и ячейку со скандалом разгонят по домам.

Людям интересен сам процесс, щекочущая нервы таинственность, а вовсе не потому, что они действительно идеологически накачаны и готовы с оружием в руках вершить революцию. Нет, как раз таки отсюда, из прокуренных рабочих казарм и грязных цехов, никакой революцией пока даже не пахнет. Вся она сейчас бродит исключительно в горячих головах разночинцев да столичной интеллигенции. В тех же рядах народовольцев настоящих фабричных рабочих — жалкие крохи, они еще не представляют собой сколь-нибудь серьезной, самостоятельной политической силы.

Да и насколько я помнил из своего прошлого-будущего, вся та Великая революция, по крайней мере, вооруженный Петроградский переворот семнадцатого года — это на девяносто восемь процентов штыки бунтующих солдат и матросов столичного гарнизона. А широкие рабочие массы по-настоящему втянули в этот кровавый водоворот значительно позже, когда уже пошла беспощадная тенденция к полному переустройству общества.

Было отлично видно, что Скороход только умело притворяется никчемным, маленьким человеком. Судя по всему, лишь совсем зеленые фабричные ученики да некоторые наивные подмастерья не знают, что на самом деле представляет из себя этот тип. И сейчас мои слова, брошенные прямо ему в лицо на этом тайном сборище, сильно били по его тщательно выстроенной репутации.

С одной стороны, мне совершенно не хотелось наживать в его лице опасного врага. Судя по витающему в прокуренном воздухе напряжению, здесь зарождалось такое жесткое идеологическое противостояние, которое впору было бы сравнить с грядущей борьбой Сталина и Троцкого. Но, с другой стороны, оставаться серой мышью? Сидеть в углу, покорно сложив руки, и лишь восторженно внимать речам одного-единственного человека, позволяя ему безнаказанно упиваться своей властью над неокрепшими умами мастеровых? Нет, этого не будет.

И пусть я испытывал к Скороходу определенную долю благодарности за то, что он не так давно выручил меня и не отдал на расправу околоточному надзирателю… Сейчас в голову всё навязчивее закрадывалась холодная мысль: а не было ли всё то чудесное спасение тонко разыгранным спектаклем, чтобы крепко привязать меня к себе? Хотя, наверное, я просто дую на воду. Ищу черную кошку в темной комнате, не понимая, что эта мурка давно уже покинула помещение.

— Класс рабочих сейчас не настолько развит и сплочен, чтобы можно было всерьез говорить о захвате власти, — ровным, тяжелым тоном произнес я, оглядывая присутствующих. — А всё остальное, если оно не ведет к реальной смене власти, не имеет никакого практического значения. Вот ответьте: что вы будете делать, если фабрикант-капиталист просто откажется уменьшать рабочий день до десяти часов?

— Стачка… забастовка, — робко выдал один из присутствующих мастеровых явно уже звучавшие на подобных подпольных собраниях заученные слова.

Сказал он это тихо, я бы даже отметил — затравленно. Боятся еще русские люди выходить на открытые бунты, стачки и прочие противостояния с хозяевами. Да что там говорить, они будут панически бояться делать это даже в феврале 1917 года, ровно до тех пор, пока кровавая стихия не накроет толпу с головой и не станет окончательно ясно, что царская власть оказывается абсолютным импотентом. И вот только тогда начнется то самое бессмысленное и беспощадное месиво, когда вчерашний забитый человек примется яростно вымещать свои вековые страхи на ком попало.

Но сейчас