Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

окажемся на борту той речной лодки, а туда нам совсем ни к чему. На этот раз нам требовался уютный дом с надёжными дверьми и ставнями, где всё будет в порядке, пока нас нет. Значило это, что нам придётся вернуться в Новый Вирон, а шли мы туда, то против ветра, то в полный штиль, целых три дня. Джугану страшно злился, но тут уж мы поделать ничего не могли.

Я думал, мы снова пойдём к дядюшке Лытке, но отец рассудил по-другому, остановив выбор на прекрасном, большущем доме, принадлежавшем почтенной пожилой женщине по имени Перец. Шкура с нею уже встречался, и она до самого конца принимала меня за него, но старушкой оказалась приятной.

Отец объяснил, что нам нужно, а она ответила: да, подходящее место имеется, гостевая спальня с одним окном, однако с двумя кроватями, подойдёт в лучшем виде. Прошли мы туда и увидели, что окно довольно большое, однако снаружи в него не влезть: решётка не даст. Хозяйка её решеткой, конечно, не называла: прутья изогнуты этак плавно, красиво, чтобы цветок посерёдке вышел, но суть-то одна. Я ухватился за прутья, дёрнул что было сил, но даже чуть-чуть погнуть их не смог.

Как только хозяйка ушла, мы затворили дверь, заперли её на засов и улеглись по кроватям – мы с отцом на одной, Джугану на другой. После я долго глазел в потолок, однако дело у нас не двигалось, хоть ты тресни. Времени было около двух пополудни, солнце в окно светило – ярче некуда. Потолок в той комнате оказался любопытным: кто-то разрисовал его так, будто ты вверх ногами, вниз смотришь, а внизу сад. И сад, и фонтан с отражением Зелёного, и те громадные белые цветы, что распускаются к ночи, и даже нетопырь в воздухе, однако со временем любоваться всем этим мне здорово надоело.

Отцу, наверное, тоже.

– О чём ты думаешь, Джугану? – не выдержав, заговорил он. – Будто бы борешься со мной, сопротивляешься… а зачем?

Джугану ответил, что даже не думает сопротивляться. Какое-то время они препирались на этот счёт, а после в разговор начала встревать птица – порой сама по себе, а порой за неё говорила Сцилла. Мне это пришлось совсем не по нраву, и отец, видно, заметив моё недовольство, велел птице заткнуться. В конце концов он велел Джугану перелечь на моё место, а мне уйти на его кровать. Это мне тоже пришлось не по нраву, но перечить я, как бы ни беспокоился за отца, ясное дело, не стал.

Тогда отец заговорил с Джугану о тех местах, куда мы пытались попасть. В жизни подобного не слыхал ни от него, ни от кого другого. Запишу здесь всё, что сумел запомнить, но вряд ли смогу сделать так, чтоб читающие тоже услышали его рассказы, как слушал их я, лёжа навзничь, глазея на нетопыря и примечая, как в комнате мало-помалу темнеет.

– Представь себе круговорот столь древний, что в нём изветшали даже времена года, – начал отец, – круговорот, некогда изобиловавший джунглями наподобие ваших: множество растений с листьями невиданной ширины, цветов, громадных деревьев. В наше время для всего этого чересчур холодно, а, говоря о времени настоящем, люди сего круговорота имеют в виду последние пять сотен лет. Солнце там красно. Ростени неизменно холодны. Холодно, даже когда красное солнце в зените. Звёзды видны в небе целый день напролёт, если не прячутся за тучами. Представь себе круговорот, где нищие охотятся на бродячих собак ради их шкур…

Рассказал он ещё уйму всякого, а после и спрашивает:

– Что заслоняет твой мысленный взор, Джугану? Где витают твои мысли? Отвечай откровенно.

– Я думал о круговороте, который ты описал, – ответил Джугану. – О круговороте, где мы побывали, и о лодке крылатой женщины.

– А ещё?

– О том, что там я стану человеком вроде тебя, раджан, и даже лучше – моложе, сильнее, таким же юным и сильным, как твой сын, и, чтобы набраться силы, мне не придётся пить его кровь. Знаешь ли ты, раджан, как мы размножаемся? Как размножаемся мы, Люди?

– Знаю, что ваши яйца должны вызревать в согретой солнцем воде, а более – ничего.

– Человек – нет! – заговорила птица. – Люди? Ни за что! Круговорот – нет! Там нет! Хорошо! Скверные твари!

Я сразу же понял, что это Сцилла, а Джугану вскинулся, сел.

– Мы и там есть! Нас привезли! Мы везде, всюду!

Отец велел ему лечь, а Сцилле – умолкнуть, если ей хочется исполнить наказ Старшей Сциллы. После этого она голоса почти не подавала. Может, не подавала вообще.

– Как же вы размножаетесь, Джугану? Послушаю с интересом, если, конечно, для тебя это не слишком личные материи.

– Для этого человеку, согласно приличиям, полагается выстроить хижину, – надтреснутым, старческим голосом заговорил Джугану. – Выбирает он подходящее место, укромный уголок, где солнце, называющееся у вас коротким, целует речные воды. Строится хижина из тонких зелёных прутьев, сплетённых вместе. Плести нам нелегко, но под силу, а если человеку угодно найти пару, без этого не обойтись.

– А происходит всё это на Зелёном, – заметил отец.

– На Зелёном, и только на Зелёном. Ваши воды для нас холодны, и подходящей живности в них не водится, а без живности нужного рода в воде наши дети погибнут от голода. Так вот, строит он хижину, украшает её цветами и уходит на целый день. А вернувшись, скорее всего, видит, что внутри – никого, а цветы пожухли. Берёт он их, уносит подальше, выбрасывает в воду, а наутро набирает свежих, ещё больше прежнего, снова украшает хижину и снова уходит. К вечеру возвращается. Собранные утром цветы увяли, а листва на зелёных ветвях, из которых сплетена хижина, поникла и пожелтела. Рушит он хижину, уносит иссохшие прутья подальше, выбрасывает в воду, а наутро принимается строить новую хижину – выше, длиннее, сплетённую куда хитроумнее первой. Строительство занимает весь день. Назавтра он украшает хижину цветами снаружи и изнутри и снова уходит прочь.

К тому времени я сам готов был убраться куда подальше, однако отец спокойно лежал на кровати и молча ждал продолжения. Кровать их стояла всего в паре кубитов от моей, лежал он с краю, с моей стороны, так что я, повернув голову, прекрасно мог разглядеть его лицо, и выглядел отец, точно готовился выслушать что-то ужасно важное.

– На этот раз пришла к нему женщина, – продолжал Джугану. – Пришла, лежит в хижине. Откуда он это знает? Можно сказать, примет тысяча. Можно сказать, ни одной. Быть может, какой-нибудь стебелёк, пощажённый им из-за красоты