Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

листьев, смят ногой. Быть может, она сняла с его хижины единственный цветок, чтобы воткнуть в волосы. Словом, он знает, что она здесь. Знает и принимает новый облик, становится юношей в самом расцвете сил. Внутри…

– Не можете вы такое проделывать, – перебил его я.

Отец смерил меня строгим взглядом.

– А она принимает облик девушки из тех, о каких грезят юноши. Помнишь, как ты рассказывал о красоте покойной дочери, Джали? От твоего сына я о ней тоже слышал. В точности так же выглядит женщина, когда он видит её в полутьме хижины, построенной и украшенной ради неё. Всё это, сам понимаешь, их обещания друг другу. Обещания касательно детей, которых оба родят на свет. Ты, раджан, несомненно, поймешь, о чём я, а сын твой не поймёт, да и не должен…

– Да, понимаю, – подтвердил отец. – Будь добр, продолжай.

– В его хижине оба любятся, как любятся мужчины с женщинами. Играют, можно сказать, в игру… думаю, ты, раджан, догадаешься, что это за игра.

– Сказать птичка, – подала голос отцовская птица.

– Он для неё – человек, а она для него – женщина людского рода. Он ей рассказывает, что прилетел на Зелёный в посадочной шлюпке, подобно людям, а она говорит, что сбежала из отцовского дома и случайно наткнулась на его чудесную хижину. И всё это не обман…

Мне захотелось сказать: враньё, дескать, в чистом виде, однако отец подтвердил:

– Действительно, не обман. Я понимаю. Это, скорее, пьеса.

– В точности. Оба они – и зрители, и в то же время актёры. Таким актёром доводилось быть и мне самому, раджан.

– Да, понимаю, – повторил отец.

– Продолжается это всю ночь. Наутро, как только на воду падают жаркие поцелуи солнца, они говорят: «Надо бы нам вымыться после стольких любовных утех». Купаются они вместе, она выпускает яйца, он орошает их семенем, и делу конец.

После этого оба они умолкли. Птица пару раз подала голос, но говорила сама от себя и ничего толкового не сказала. Наконец я заговорил:

– Джугану, отец спрашивал, о чём ты таком раздумывал. Что за мысли такие не дают нам попасть, куда нужно.

Отец велел мне помолчать, но я возразил:

– По-моему, он должен сказать. Ты же собираешься забрать его туда, где он настоящим человеком стать сможет, а значит, пускай отвечает. Пускай объяснит.

– Уже объяснил, – отрезал отец.

Что мне ещё оставалось? Только заткнуться.

Не знаю, много ли прошло времени, прежде чем отец заговорил снова, однако молчал он долго. Наверное, раздумывал, что бы сказать. Наконец подал он голос, но так тихо, что я его еле расслышал:

– Вскоре наступит вечер, – сказал он. – Тогда мы, если так никуда и не перенесёмся, поднимемся на крышу этого дома. Стоя поверх черепицы, я укажу, куда следует, а ты будешь всматриваться в небо до тех пор, пока не разглядишь там, далеко-далеко отсюда, некую тускло-красную звёздочку. Представь её себе прямо сейчас. Представь себе небо наподобие усыпанного алмазами чёрного бархата на дне могилы, а среди алмазов затерялась крохотная капелька крови.

Пауза.

– Вокруг этой звезды обращается круговорот, круговорот невероятно древний. На этом круговороте, Джугану, стоит старый город, который ты уже видел, а через город течёт река. Воды её тинисты, грязны, зловонны, на вид едва-едва движутся. Река эта тебе знакома: по ней ты плыл с нами на речной лодке о четырёх мачтах. В реке обитают женщины, заплывающие туда из моря. Нет, речь не о мороках морской богини, о настоящих женщинах. Одни высоки, словно башни, другие не выше маленьких девочек. Их зелёные волосы струятся позади, когда они плывут, соски черны, а глаза, губы и ногти красны, как кровь.

Снова пауза, вздох.

– Мокрые до черноты ступени ведут от реки к жилым кварталам, к множеству рассыпающихся на глазах доходных домов. Почти в каждой из комнат этих домов – женщины, женщины, продающие собственное тело за кругляшок чеканного металла. Некоторые красивы, но многие отнюдь не красавицы, причём не только на твой – на любой вкус.

Об этом он говорил что-то ещё, но я почти ничего не запомнил и пересказывать остальное не стану.

– Следуй вдоль улицы вверх, – продолжил он, – и дойдёшь до железных ворот местного некрополя. В этот некрополь, в безмолвный град умерших, нам и нужно, но перед тем мы должны будем навестить посадочную шлюпку позади него, древнюю посадочную шлюпку, где правят своё ремесло палачи. Палачи – сплошь мужчины, однако среди их пленников имеются прекрасные женщины. Беспомощные, запуганные, заточённые в подземных темницах, они – те, что не повредились рассудком – рады любому, готовому стать им другом. Многие – бывшие конкубины кальда этого города, то есть красавицы из красавиц. День за днём они причёсываются, умываются, душатся в ожидании спасителя, предмета их грёз, мечтаний, чаще всего, увы, не сбывающихся. Воображают они его рослым красавцем, тысячи тысяч раз упражняются в поцелуях, которыми одарят его… в ласках, при помощи коих всецело им завладеют…

На этом отец умолк, и мне показалось, будто умолк он долгое-долгое время тому назад, где-то далеко-далеко отсюда. Открыв глаза, я увидел свет дня, звёзды, словно бы заменившие белые цветы, нарисованные на потолке, и вроде как брешь в чём-то прозрачном, вроде стекла. Стоило мне сесть, отцовская птица выпорхнула в пролом, и первой, кого я увидел, оказалась она, прятавшаяся в птице девчонка. Жалко, мне её вида здесь как следует не описать. Она… не то чтоб радовалась, но и не то чтоб злилась. Выглядела, как человек, для которого все раздумья и все тревоги уже позади, а взгляд её прямо-таки прожигал насквозь.

Тут поднялся и отец, а за ним – Джугану. Джугану принял тот же вид, что и на речной лодке, однако отец выглядел в точности как у Перец, в её громадном особняке, только моложе. Прежде он становился очень похож на нашего настоящего отца. Шкура рассказывал, что в Круговороте Красного Солнца с ним так случалось всегда, только в этот раз вышло совсем по-другому. Серьёзность прежняя, однако глаз у него снова сделалось два, и оба сияли лазурью. С кровати он встал, будто вообще ничего не весил, и помог встать мне.

– Это оно? – спросила девчонка, указывая вниз.

Естественно, я полюбопытствовал, куда она пальцем тычет. Внизу виднелась небольшая мощённая камнем площадка со столбом посерёдке, а по другую её сторону – нешуточной высоты стена, в одном месте обвалившаяся, превратившаяся в обычную груду каменных плит.

За прорехой в стене начиналось кладбище, да такое громадное, будто весь круговорот вымер и похоронен там. Над могилами возвышались