Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

всевозможные памятники, изваяния плачущих мужчин, плачущих женщин, и, надо думать, самих усопших, и ещё всякие, вплоть до обычных столбов с разными разностями на верхушке. Между памятниками росли деревья, кусты, трава, а в траве белели узкие тропки. Позже мне довелось узнать, что усыпаны они костяной крошкой. Всё это тянулось вдаль, к подножью высокого холма, занимая весь склон, а дальше, едва различимые глазом, темнели доходные дома, о которых рассказывал отец, и поблёскивала река.

Девчонка, ухватив отца за плечо, потянула его к люку посреди пола, однако отец даже не сдвинулся с места.

– Мы здесь! Чего ждать? – возмутилась девчонка.

– Затени, разумеется, – пояснил отец. – Думаешь, нам позволят попросту спуститься туда и бродить, где пожелаем?

Одет он был всё в те же чёрные ризы, в которые зашивал семена кукурузы, однако слегка не такие, как раньше, и, мало этого, вдруг начавшие меняться ещё сильнее прямо у меня на глазах. Гляжу, а они чернеют, чернеют; такими чёрными стали – я думал, чернее уже не бывает, ан нет, чернели они, пока не сравнялись цветом с… не знаю даже, как назвать… с тем самым, что сотворил выпущенный Азотом клинок с вражеской лодкой. В конце концов, их будто не стало вообще. Будто часть глаза, которой смотришь на них, слепа.

Да, ещё у них капюшон отрос, с красной отделкой по краю.

Пока отец с девчонкой спорили, Джугану подошёл к люку, поднял крышку и сказал, что спустится вниз, но нас, если его поймают, не выдаст. Отец объяснил, что удержать его здесь в любом случае не смогут, помог ему сотворить для себя такие же чёрные ризы и длинный, прямой, заточенный с обеих сторон меч, а ещё назвал имя своего здешнего друга и попросил, если Джугану с ним встретится, прислать его сюда.

Джугану ушёл, и после этого долгое время не происходило ничего. Отец разговаривал о чём-то с девчонкой, однако я их почти не слушал, а в основном разглядывал посадочные шлюпки, стоявшие вокруг нашей, реку и город. Рассказывать обо всём этом не стану: не выйдет у меня ничего. Не представить себе такого, как ни старайся. Некоторые постройки здорово напоминали горы, только ни громадными, ни даже просто большими их не назовёшь: так, с виду будто пупырышки. Отец не раз рассказывал про джунгли, где Жила остался, как там опасно, а мне лично этот город казался куда опаснее. Лиги, и лиги, и лиги камня да кирпича; миллионы, и миллионы, и миллионы жителей страшнее любых зверей… Мог бы, в ту же минуту отправился бы домой!

Тут к нам вернулась птица.

– Хор-рошее, – говорит, – место! Дыр-ра… хор-рошая!

Мне она с самого начала не нравилась, и сама не на шутку меня опасалась – наверное, потому что я с виду совсем как брат, но не он. Как бы там ни было, после этого я её невзлюбил сильней прежнего и ничуть не жалею, что отец забрал её с собой.

После к нам поднялся мальчишка из здешних учеников. Я, судя по рассказам отца, думал, что он примерно моих лет, однако он оказался заметно младше. Младше, однако вырасти успел здорово. Сразу же было видно, каким рослым со временем станет.

Уселись мы все на пол – отец, девчонка, мальчишка и я. Мальчишка спросил отца насчёт книги, продолжает ли он её писать.

– Нет, – ответил отец, – я оставил её незаконченной навсегда. Если сыновьям или жене захочется прочесть, что я успел написать, пусть читают… но, если захотят прочесть её до конца, заканчивать им придётся самим. А как дела с твоей книгой? В прошлой нашей беседе ты говорил, что однажды возьмёшься за собственную. Может, уже и взялся?

Мальчишка, рассмеявшись, ответил: нет, подождёт пока, а то сейчас и времени нет, и писать ещё не о чем. А потом сказал такое, что мне запомнилось на всю жизнь.

– Однако, – сказал, – про тебя в ней писать не стану. В тебя никто не поверит.

У меня насчёт отца чувство точно такое же. Как только услышал, сразу же понял, насколько это верно, и верно оно до сих пор. Обо всех остальных событиях, насчёт свадьбы и так далее, собираются писать другие. Моя работа подходит к концу, и потому я попробую сказать главное, рассказать об отце, каким он лично мне виделся, прямо сейчас. Пусть даже мне не поверят, пусть даже подумают, будто правдой сказанное оказаться не может, всякому сразу же станет ясно, что о нём думал я. Уж после этого-то любой наверняка сможет увидеть его таким, каким видели мы, хотя бы немножко.

Отец был добрым. Хорошим был человеком.

Вот это всем и каждому объяснить крайне трудно. Моя тётушка тоже старается изо всех сил. Если встретишься с нею, а она начнёт рассказывать про него, какого страху он мог нагонять, как при нём разные вещи двигались сами собой и как Прежние, проходя по их улице, стучались к ней в дверь, об этом тому, кто желает понять всё как есть, забывать нельзя нипочём.

Если кто-то людей пугает, все сразу же думают, будто он не иначе как злой. Однако рядом с отцом всегда было страшно до смерти – страшно, что однажды он вправду узнает, каков ты есть, и тогда уж возьмётся за тебя всерьёз.

Отчего его птица пришлась мне не по нраву, я писать не собирался, но, чтобы всё разъяснить, напишу. На самом деле красоты в ней не имелось ни капли. Грязная, петь не умела, порой шум поднимала совсем не к месту, жрала рыбьи потроха и даже тухлое мясо… Как следует познакомившись с отцом (то есть в Дорпе и на борту лодки Вейзера), я понял, что эта птица в точности такова же, как я сам, только она – птица, а я – человек. Отец в точности знал, насколько мы скверны, но всё равно любил нас обоих. По большому счёту, он, я так думаю, любил всех, даже Джали с Джугану. Кое-кого – например, нашу мать – любил крепче прочих, однако любил вообще всех, и как это страшно, не понять нипочём, пока сам не встретишь кого-нибудь вроде него.

Хорошим он был, как я уже говорил малость выше. Возможно, лучшим среди живых, и, по-моему, для тех, кто вправду настолько хорош, как он, законы жизни меняются.

– В давние-давние времена, – сказал он мальчишке, – эта девочка была здесь, в вашем круговороте, кем-то вроде царевны. Звали её Цилинией. Не слышал ли ты о ней?

Мальчишка ответил: нет, дескать, не слышал.

– Умерла