Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

– Др-рянь твар-рь! Др-рянь девочка! – каркнула птица, стоило нам покончить с этим делом.

Тут всякому стало бы ясно: она ещё не уверена, что девчонка оставила нас навсегда. Мысль эта показалась мне настолько забавной, что я поделился ею с отцом, а он ответил:

– Вот и я не уверен. Дома, на Синем, она могла так и остаться в Ореве, и, по-моему, скорее осталась, чем нет, как бы я ни надеялся, что ошибаюсь.

После этого мы вышли наружу. Дело шло к вечеру – как говорят старики, к затени, и вправду, тени в это время повсюду, куда ни глянь. Прямо у входа в каменное здание рос громадной величины розовый куст с сотней, не меньше, пурпурных роз на ветвях. Запаха их я, когда мы шли к зданию, не заметил, или, может, просто не обратил на него внимания, а вот выходя заметил, да ещё как. Казалось, он, выведенный погулять наступающей ночью, преследует нас по пятам. Наверное, одежда им пропиталась. Пахли розы сладко, однако удушливо, тяжеловато: обычно такие запахи поначалу приятны, но вскоре здорово надоедают. С тех пор я, как только учую что-то похожее, тут же вспоминаю о той девчонке и о прахе на дне свинцового ковчежца. С виду она как раз достигла того возраста, когда все девчонки становятся жуткими врединами, но с годами, наверное, переросла бы всё это. Переросла бы да стала приятной, вполне симпатичной девушкой.

По дороге обратно мальчишка сказал отцу, что хотел бы показать ему своего пса. Что ещё в прошлый раз, когда отец был здесь, хотел, однако отцу поглядеть на него не удалось, так, может, сейчас?.. Отец ответил: конечно, давай, а меня всё это заставило задуматься, чем мы теперь, покончив с девчонкой, займёмся, и в самом ли деле она нас оставила. Ну то есть в самом ли деле умерла: что с ней стряслось, было яснее ясного. Потому я и спросил, идём ли мы назад, в башню, только затем, чтоб поглядеть на пса, и, если других дел у нас нет, не лучше ли поскорее вернуться домой.

– Задуманное мы, конечно, исполнили, сынок, – ответил отец, – однако самое трудное в сём путешествии у нас ещё впереди. Сейчас нам предстоит уговорить либо заставить Джугану вернуться домой с нами вместе.

То есть он думает, что сам Джугану возвращаться с нами не пожелает? Дурацкий вопрос: судя по услышанному от Джугану, определённо, нет.

– Но ты ж объяснил ему, что случится, если он останется здесь, – только и сказал я.

Отец не ответил ни слова. Если задать ему вопрос, который… как бы это сказать… вправду вопрос, настоящий, он почти наверняка хоть какой-то ответ да даст – по-моему, из учтивости. Но если просто начнёшь вот так намекать, любопытствуя напоказ, скорее всего, промолчит. Это я к тому времени уяснил себе твёрдо, и с тех пор, как уяснил, высказывался в таком духе разве что изредка.

– Куда сначала пойдём? Вашего друга искать или смотреть Трискеля? – спросил мальчишка.

– Попробуем совместить, – решил отец.

После этого все мы умолкли и молчали, пока не добрались до небольшой калитки.

– Брат-привратник, мы возвращаемся! – крикнул мальчишка, постучавшись в калитку.

Братом-привратником назывался карауливший вход палач – здоровенный, пузатый, с длинным мечом. Уставился он на нас сквозь крохотное оконце, и тут до меня дошло, что мне тоже не помешает обзавестись чёрными ризами с мечом, вроде тех, какие отец помогал сотворить Джугану.

Я их и сотворил как можно скорее, пока он глазел на меня, и, кажется, торопился зря. Прежде всего, меч у меня вышел совсем тупым, ризы – чем-то наподобие чёрной простыни, повязанной вокруг шеи, а под ними так и осталась рубашка, сшитая матерью, дома. Несмотря на всё это, калитку нам брат-привратник открыл, но трясся так, что отец поотстал от нас, затеял с ним разговор и вроде бы успокоил его: дескать, всё в порядке.

Тем временем мы с мальчишкой двинулись дальше. Отец украдкой кивнул нам, веля не задерживаться, и, думаю, правильно сделал: за калиткой мальчишка помог мне с ризами, а я обнаружил, что меч можно заточить, сжав лезвие щепотью, с нажимом, и проведя пальцами вдоль клинка. Попробовал ещё избавиться от рубашки – не вышло, и тогда мальчишка показал мне, как запахнуть полы риз, чтоб не расходились, будто у настоящего палача. После этого мы, вернувшись к их башне, спустились в помещения Хузгадо, потому как на вопрос, есть ли среди палачей женщины, мальчишка ответил «нет», и, стало быть, Джугану следовало искать именно там. Я думал: может, сумею найти его, уговорить вернуться и сберечь малость времени, а кроме того, мальчишка сказал, что пёс его тоже там, в подземельях.

Вскоре мы услышали голос Джугану. Внизу, конечно, шум стоял страшный, постоянно кто-то вопил да визжал, но в то же время вроде как было довольно спокойно, потому что никто никого не слушал, и когда кто-нибудь разговаривал как Джугану, как обычно говорят люди, рассчитывая, что их расслышат и поймут, из общего гомона его разговор выделялся тут же. Отыскали мы комнату, откуда слышался его голос, заглянули внутрь сквозь оконце вроде того, что в калитке, и видим: вот он, да не один – в компании женщины, причём очень приятной на вид.

Необычайно большие, глаза её выглядели, будто в последнее время она плакала целыми днями, но как раз в ту минуту она напрочь забыла обо всех прежних печалях. Сияла, точно живётся в её комнатушке просто расчудесно, точно она горячо любит весь круговорот и её радости не омрачат никакие напасти. Когда я постучал мечом в дверь, она оглянулась, однако сразу же снова устремила взгляд на Джугану, как будто глядеть на что-то другое не стоило вообще.

По дороге на кладбище, которое в тех краях называли некрополем, мы с отцом просто прошли сквозь стену, птица с девчонкой перелетели её по воздуху, а мальчишке пришлось карабкаться через груду камней там, где стена обвалилась. Я ещё подумал, что нам, наверное, и вернуться надо было тем же манером, не пугая до полусмерти толстяка у калитки, и решил проверить, не смогу ли сам, без отцовских наставлений, пройти сквозь дверь. Попробовал – получилось. Получилось как нельзя лучше.

Однако внутри я – забавное дело! – вдруг забеспокоился. Никак не мог отвязаться от мысли: а что, если выйти теперь не получится? Вот не получится, и всё? И останусь я тут, взаперти, наподобие этой вот большеглазой,