Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Громадные, в восемь футов в длину стрелы, подобно вертелам, нанизывали сразу по несколько воинов; камни прорубали в чаще людских тел просеки; огонь, особенно беспощадный, обращал в пепел плащи, сочился через пластины доспехов, десятками воспламенял тела. Гигантская черепаха распалась, развалилась клочьями разбитого панциря и дымящего мяса. Центра больше не существовало. Четыре стоявших здесь легиона были расстроены и бежали прочь — кто на фланги, кто, бросаясь вплавь через реку. Но крылья не пострадали, твёрдо стоял резерв — значит ещё не всё было потеряно.

Фабий отдал приказ трубачам. Гулко взревели тубы, им откликнулись литуусы, возвещавшие атаку сведённых в два ударных корпуса турм. Восемь тысяч всадников тронули с места в галоп, устремляясь на фланги неприятельского войска. Крепкие, яростные, закованные в звонкую кампанскую броню на сытых грудастых конях. Их поразил второй залп из дахуанов, который поддержали конные лучники.

Стрелы летели столь густо, что совершенно поглотили первые ряды нападавших, перемешав людей и их скакунов в беспорядочные кучи.

Но за всадниками уже бежали пехотинцы — первые две ударные линии фланговых легионов. Шицзу не успели вскинуть для нового залпа свои арбалеты, как попали под град пилумов, швыряемых римлянами с утроенной яростью.

Чешуйчатый доспех способен остановить пущенную со ста шагов стрелу, отбросить рубящий удар меча, но он бессилен против тяжёлого удара копья или массивного римского дротика.

Быть может, первый раз за весь поход воины Поднебесной несли такие потери, валясь на землю колосьями, щедро срезаемыми серпом безжалостно жнеца. Падали молча и с криком, сразу уносясь душой в безбрежное небо или вопя от боли, тщетно пытаясь вырвать из груди или брюха терзающее жало.

Застучали в ответ дахуаны. Стрелы из арбалетов переплелись с летящими навстречу пилумами, порою сталкиваясь, порой с приветственным свистом минуя друг друга. Летели отброшенные на спину юные гастаты, оседали на землю убелённые сединами ветераны-шицзу. Кровь взлетала из разверстых острою сталью ран в воздух росою и оседала на холодеющие тела каплями последнего дождя.

Римляне невольно замедлили бег, оступаясь на телах сражённых товарищей. Шицзу отступили на пару шагов от кучи тел собратьев, павших под ударами пилумов. Эти два обстоятельства ослабили римский натиск. Вместо того, чтобы с разбега врубиться в неприятельский строй, легионеры вынуждены были буквально карабкаться через груды трупов. Арбалетчики умело пользовались этим, повергая наземь каждого прорывавшегося к строю оборонявшихся воина. Лишь немногим счастливчикам удавалось вступить в рукопашный бой, но здесь неожиданно выяснялось, что необычное, насажанное на длинную рукоять оружие варваров отнюдь не уступает прославленному римскому мечу, ибо острым концом своим наносило колющие удары, отточенным лезвием топора рубило, отражая выпады широкой пластиной всё того же топора. Нет, римлянин отнюдь не превосходил в ближнем бою воина Поднебесной, но мог хотя бы померяться с ним, ибо на расстоянии не имел ни единого шанса на успех.

Отчаянной атакой квиритам удалось потеснить неприятелей, отбросить где на несколько шагов, а где и на сотню, обратить вспять привычно бегающих от ближнего боя хуннов; легионеры ворвались в образовавшиеся из-за бегства кочевников проходы между полками шицзу, атаковали смешавшихся неприятелей с флангов, яростно секли мечами их метательные машины. Какой-то ретивый гастат ткнул мечом в сосуд с жидким огнём, разливший пламя на десяток шагов вокруг. От жара лопнули ещё несколько сложенных в кучу сосудов — посреди поля битвы поднялся дымный столб, словно сигнал подступающей беды.

— Не ожидал от них подобной прыти!

С этими словами Аландр вытянул из ножен меч и качнул им над собою вправо и влево, подавая сигнал к общей атаке. По этому знаку устремились в бой резервные дружины тяжёлых всадников: парфян, согдийцев и бактров, по левому флангу начали обход перестроившиеся сотни хуннов во главе с чжуки Сюйбу. Сам Аландр с гвардией двинулся по центру — в разрыв, образовавшийся после бегства отсюда отряда конных стрелков, в лицо распалённому удачей двенадцатому легиону.

Он отреагировал на происходящее намного быстрее Фабия, по давней привычке медлившего с введением в бой резервов. Хунны стрелами остановили нависшее над двумя полками черноголовых неприятельское левое крыло. Едва уязвимые для римских мечей парфяне сомкнутым строем опрокинули и растоптали десятый легион, заходя в спину стоявшему рядом восьмому. Возглавляемые своим могучим предводителем воины Племени без имени раскалённой иглой прошили расстроенные ряды легиона двенадцатого.

Только сейчас римляне осознали, чего стоит в бою тяжёлый всадник, встающий в стременах и обрушивающий сверху тяжёлый меч, что раскалывает надвое скутум, сминает покатый шлем, разрывает надвое доспех. Только сейчас они поняли, что и в рукопашном бою есть сила, противостоять какой неспособен никто. Нет, они не попятились. Они с честной отчаянностью размахивали мечами, пытаясь подобраться под бок коня и уколоть снизу — в незащищённое бедро или подленько — в пах. Но сомкнувшиеся тесным строем всадники не подпускали к себе — так лев разбрасывает могучими лапами настойчиво лезущих к нему псов. Они иссекали, прошивая насквозь противостоящий им строй, делясь надвое, стремительно врезались в следующий, одновременно обрушиваясь со спину на задние ряды предыдущего. И действовали страшно, со сноровкой опытных мясников, без устали вздымая и опуская громадные тяжёлые мечи, оставляя за собою груды изуродованных: иссечённых и потоптанных копытами — тел.

Победоносный двенадцатый легион был опрокинут. Дрогнул и повернул назад стоявший подле шестой. Фабий уже лично вёл в бой свой резерв — два оставшиеся легиона, когда бегущие навстречу расстроенные толпы воинов дали понять, что поздно. Римский порыв был сломлен, яростная атака захлебнулась собственной кровью. Тысячи легионеров устлали землю, тысячи бежали прочь, лишь немногие, преимущественно сбившиеся в кучки триарии, продолжали сражение, поражаемые со всех сторон стрелами и секирами озлобленных большими потерями шицзу. Но бежать было некуда, за рекой виднелись хищные силуэты подоспевших к полю сражения нумидийцев из корпуса Кеельсее. Потому резервные легионы ощетинились пилумами и копьями, готовясь подороже продать свои жизни.

Всё это видел предводитель хуннов Сюйбу, большой мастер коварных манёвров. Не в пример своим соседям черноголовым, хунны никогда не окружали неприятеля, не прижимали его к реке или к крутому хребту, делая положение безвыходным. Обречённый враг сражается отчаянно, пытаясь променять собственную никчёмную жизнь на жизнь чужую. А к чему рисковать собственной жизнью?

Поэтому хунны, даже добиваясь полной победы, открывали поверженному противнику лазейку для бегства. Тот, срамя нерасторопность глупого неприятеля, бросался к спасению и истреблялся стремительными, настигающими с тыла и с боков всадниками.

Этот трюк и проделал Сюйбу,